Люсьен Леви-Брюль – Первобытная душа | Сверхъестественное и природа в первобытной ментальности (страница 25)

Именно Элсдону Бесту мы обязаны наиболее четкой и исчерпывающей формулировкой по этому вопросу. «В нашем уме возникает путаница из-за туземных терминов, которые обозначают одновременно материальные репрезентации нематериальных качеств и нематериальные репрезентации материальных объектов». Крайне, добавим мы, трудные, если не невозможные, для восстановления умами, сформированными так же, как наши. Следовательно, насколько вероятно то, что понятия о теле, душе и их отношениях будут, я не говорю одинаковыми, но хотя бы сопоставимыми у первобытных людей и у нас?

II

Каждый из нас думает, что точно знает, из чего состоит его личная индивидуальность и где он устанавливает ее границы. Мои чувства, мои мысли, мои воспоминания — это я. Моя голова, мои руки, мои ноги, мои внутренние органы и т.д. — это тоже я. Все остальное, что я воспринимаю, — это не я. Моя индивидуальность таким образом схватывается моим сознанием и ограничивается поверхностью моего тела, и я полагаю, что индивидуальность моего соседа ограничена точно так же, как моя.

У первобытных людей каждый человек тоже относит к себе свои состояния сознания, свои конечности и свои органы. Некоторые языки, как мы видели выше, выражают этот факт суффиксацией личных местоимений к существительным, обозначающим эти элементы индивида. Но эта суффиксация идет дальше. Она применяется также к названиям объектов, которые находятся в тесной связи с индивидом и которые, так сказать, составляют с ним одно целое. Действительно, в представлениях первобытных людей, как часто отмечалось, индивидуальность каждого не останавливается на периферии его персоны. Ее границы неопределенны, плохо установлены и даже изменчивы в зависимости от того, обладают ли индивиды большей или меньшей мистической силой или mana.

Прежде всего, первобытная ментальность включает в нее, наряду с самим телом, то, что растет на нем, и то, что из него выходит: секреции и экскреции — волосы, ногти, слезы, мочу, экскременты, сперму, пот и т.д. Достаточно вспомнить известные статьи в «Глобус» (Globus), где Пройсс показал, что магические практики, совершаемые над этими продуктами тела, воздействуют на самого человека, чьей неотъемлемой частью они являются. Отсюда та крайняя забота, с которой каждый во множестве обществ следит за тем, чтобы его волосы, обрезки ногтей или экскременты и т.д. не попали в руки третьих лиц, которые могли бы иметь дурные намерения. Распоряжаться этим — значит распоряжаться его жизнью. Волосы, секреции и т.д. индивида — это он сам, в той же мере, что и его ноги, руки, сердце и голова. Они «принадлежат» ему в самом полном смысле этого слова. Впредь я буду называть их его «принадлежностями».

К этим элементам индивидуальности следует добавить отпечатки, которые тело оставляет на сиденье или на земле, и в частности следы шагов. Так, в одной народной сказке с острова Кивай, «когда люди обнаружили его визит, он был уже вне досягаемости. Все, что они смогли сделать, это выпустить свои стрелы в следы его шагов, пытаясь таким образом его ранить»175. В другом месте Новой Гвинеи вызыватель дождя добился успеха. «По возвращении в деревню героя встретили громким боем барабанов. Матери брали своих младенцев и усаживали их в следы его шагов, думая, возможно, что их маленькие тела смогут таким образом впитать немного знаний этого необыкновенного человека»176.

Те же представления об этой принадлежности встречаются в Экваториальной Африке и в Южной Америке. Двух наблюдений будет, несомненно, достаточно. У фанг, «один человек поставил ловушку недалеко от дороги. Вернувшись на следующий день, он заметил в траве свежий след человека, а в ловушке ничего не нашел. Ему пришла в голову мысль, что кто-то украл попавшееся в ловушку животное. Тогда он собрал этот след (то есть траву, по которой ступали, с небольшим количеством земли) и положил его в выгребную яму прокаженного, чтобы предполагаемый вор заразился проказой. Тогда люди сказали ему: „О чем ты думаешь? Ты же не знаешь, может это твой брат или твой друг…“»177. — В Гвиане у варрау «мать (в народной сказке) изучила свежие следы и сказала: „Вот человек, убивший моего ребенка“. Тотчас же она выкопала в земле немного земли со свежим отпечатком шагов, завернула ее в лист, перевязала веревкой и подвесила на ветку, пока ходила за дровами, чтобы разжечь костер… По возвращении женщина развела большой костер и бросила туда сверток со словами: „Будь проклят тот, чьи шаги я сжигаю! Пусть тот, кому они принадлежат, сам упадет в огонь!“ Она думала, что если она сожжет эти следы шагов, то тень (то есть душа) самого человека будет притянута в огонь. — Пока она ходила за дровами, отпечаток ее собственного шага подменили тем, который она собрала: именно она почувствовала себя тянущейся к огню. „Дважды ее тянуло к нему против ее воли, и ей удавалось сопротивляться. На третий раз она не смогла отступить. Она упала в огонь и сгорела дотла“»178.

За отпечатками других частей тела нужно следить не менее тщательно, чем за следами ног. «Когда гебридцы садятся на землю, уходя они заботливо стирают ногой фотографию, которую их зад оставил в пыли, и это из страха перед колдовством»179. Принадлежность в этом последнем случае, как и в случае со следами шагов, является образом части индивида, а значит — самим индивидом. Ниже мы увидим глубокий смысл, который это тождество имеет для первобытных людей180.

В число принадлежностей человека входят также, как известно, остатки его пищи. То, что между индивидом и тем, что он ест, устанавливается единосущие, мы понимаем без труда: он становится, он есть то, чем он питается и что он усваивает. Эта сопричастность, согласно первобытной ментальности, распространяется и на остатки. Она в равной степени действительна как для съеденной, так и для несъеденной части пищи. Этот факт хорошо известен, я приведу лишь несколько примеров. В Меланезии, на Саа (Маланта) «до того, как их окончательно окружили, люди Саа поняли опасность, собрали женщин и детей и, никем не замеченные и не услышанные, спаслись под покровом тьмы… Но когда они оказались в безопасности, вне досягаемости врага, они вспомнили, что оставили позади гроздь орехов арека, из которой их вождь, Пауцело Паима, уже взял несколько штук, чтобы жевать их вместе с бетелем. Эта гроздь давала врагу средство умертвить его через колдовство. Два брата вождя договорились, что один из них, рискуя жизнью, пойдет забрать эти орехи, чтобы спасти старшего брата…»181. — На Новом Мекленбурге, «если туземец находится в пути, или если он ест на чужой ферме, можно увидеть, как он бережно кладет в корзину, висящую у него на руке, кожуру бананов, бетель, который он закончил жевать, а также остатки своей трапезы, и забирает все это домой, чтобы сжечь»182. И миссионер добавляет: «В представлении жителя Нового Мекленбурга остатки пищи и человек — это, так сказать, одно и то же существо. Вот почему он говорит di te ru iau (меня подобрали), а не di te ru ra subanagu (подобрали остатки моей еды)». Поразительное выражение, которое отнюдь не является метафорой: остатки пищи, как и другие его принадлежности, включаются, в буквальном смысле слова, в индивидуальность туземца.

То же самое, как ни странно это покажется, следует сказать и об одежде, которую носил ее владелец и которая пропиталась его потом. Так, на острове Кивай «однажды девушки, возвращаясь с рыбалки, проходили мимо жилища Баидама и подобрали листья, которые он использовал во время танца. Они положили эти листья внутрь своих юбок и пошли спать. Все они забеременели от „запаха“ Баидама»183. — Аналогичное поверье было отмечено на Мадагаскаре. «Ламбу отца не должна носить его дочь; так же как сестра не должна носить ламбу своего брата»184; и в Багирми: «Коззам относятся к более крупному племени, называемому Хемат. Легенда об их происхождении гласит, что они происходят от одного араба, Али Уэмита, который отправился в Мекку в сопровождении своей дочери, еще девственницы, но уже достигшей половой зрелости. У девушки не оказалось набедренной повязки, и отец, чтобы скрыть ее наготу, отдал ей свои штаны. Некоторое время спустя девственница обнаружила, что забеременела от одного этого факта. Она родила сына, которого она и ее отец оставили на горе»185.

Вернемся на остров Кивай. Другая легенда рассказывает историю Сонаре и его шести слепых братьев. Последние, в отсутствие его жены, завладевают ее юбкой и «забавляются» с ней, сначала старший, затем остальные по старшинству. Жена возвращается, переодевается и надевает ту самую юбку, с которой забавлялись ее девери. Какое-то время это повторяется каждый день. Появляются признаки беременности. Удивленный муж расспрашивает жену. Затем однажды он возвращается неожиданно и видит своих братьев, которые «забавляются» с юбкой жены. «О! теперь я понимаю, — говорит он себе, — вот откуда у моей жены ребенок…» Он мстит своим братьям186. Таким образом, от одного лишь факта, что она надевает одежду, служившую игрушкой ее деверям, женщина беременеет. Заставший их муж считает, что они виновны в прелюбодеянии, и что она беременна от их действий. Дело в том, что в сознании этих папуасов одежда, которую носит человек, становится его принадлежностью. Вследствие этой сопричастности, одежда и человек отныне составляют единого индивида.