Люсьен Леви-Брюль – Первобытная душа | Сверхъестественное и природа в первобытной ментальности (страница 24)

Турнвальд наблюдал тот же факт на Соломоновых островах, и он объясняет его причину. «Мужчины, которые служили у европейца, по возвращении делят весь свой заработок между членами своей семьи. Дело в том, что последние во время их отсутствия были лишены их сил и услуг. То, что мужчина заработал за это время, он заработал как член своей группы (Sippe), у которой он забрал свою рабочую силу и свое сотрудничество»169. Действительно, индивид принадлежит своей группе, а не самому себе. Когда он нанимается на работу, это, так сказать, группа в его лице идет работать на белого. Именно группа зарабатывает жалованье. Поэтому именно группа его разделит, когда работник вернется в свое племя. Ему так же не приходит в голову заявлять о праве личной собственности на свой заработок, как не приходит в голову протестовать о своей невиновности, когда коллективная ответственность заставляет его нести наказание за проступок другого члена его группы.

Глава III | Элементы и границы индивидуальности

I

Теперь мы переходим к самой сложной части нашей задачи. Анализ институтов и обычаев позволял с определенной точностью установить, как первобытные люди представляют себе отношения индивида с окружающими его существами и предметами, и в частности с его социальной группой. Но что, в их глазах, представляет собой индивид сам по себе, из каких духовных или материальных элементов он состоит, как он живет и как умирает — это гораздо более трудные для решения проблемы. Причины этого очевидны. Во-первых, мы не можем предполагать у первобытных людей, ни в этом, ни в других вопросах, спекулятивного любопытства, потребности знать ради знания. Там, где эта потребность существует, она крайне слаба. Она находит достаточное удовлетворение в мистических объяснениях, которые первобытная ментальность держит наготове для каждого случая.

Таким образом, мы сталкиваемся с нечеткими коллективными представлениями, в которых преобладают эмоциональные элементы, скрывающие грубые противоречия, не замечаемые и не ощущаемые первобытными людьми. Отсюда две причины ошибок, которых одинаково трудно избежать: либо мы довольствуемся смутными и противоречивыми понятиями, которые не являются таковыми для первобытной ментальности, и через эту кажущуюся верность даем ложное представление о ее представлениях, — либо мы вносим в них ясность и внутреннюю связность, в которых она не испытывает потребности, и тем самым оказываемся неверными ей иным образом. Чтобы попытаться избежать и той и другой опасности, нам остается только один путь: как можно лучше встать на точку зрения самой этой ментальности, чтобы восстановить индивидуальность такой, какой она себе ее представляет, и, насколько это возможно, прояснить то, что покажется нам здесь смутным и противоречивым, с помощью совокупности ее коллективных представлений и общих принципов, которые ими управляют.

Во-вторых, вряд ли мы можем надеяться в таком вопросе на вполне удовлетворительные свидетельства. Даже допуская у наблюдателей достаточную компетентность и искреннее стремление описывать факты такими, какие они есть, а не такими, какими они более или менее бессознательно хотели бы их видеть, доверять их словам можно лишь с величайшей осторожностью. Почти все они допускают, не задумываясь об этом и как если бы другие гипотезы были невозможны, что первобытные люди имеют верования, схожие с их собственными, и что в их глазах человеческий индивид состоит из души и тела, то есть из двух субстанций, весьма различных между собой, хотя и соединенных вместе в этой жизни. Таким образом, человеческому разуму приписывается некая врожденная метафизика: естественный свет разума озарял бы в этих вопросах всякого человека, приходящего в мир. Миссионеры в особенности, даже самые заботящиеся о точности и наделенные критическим умом, ожидают обнаружить у туземцев, среди которых они живут, привычное различие между телом и душой. Редко бывает так — причину этого мы увидим позже, — чтобы им приходилось признаваться в разочаровании. Когда они не находят четких понятий о теле и душе, они по крайней мере верят, что обнаруживают их следы и как бы узнаваемые руины. Как часто свидетельства, которые только они одни могли собрать, остаются непригодными для использования, потому что их авторы заранее предполагали в уме первобытных людей эти концепции, которые ему чужды! А когда на них, на худой конец, можно опереться, как трудно извлечь из них подлинное содержание мысли первобытных людей с ее собственным колоритом и нюансами!

На самом ли деле они представляют себе индивидуальности как таковые, четко определенным образом? Люди из их группы или из соседних групп предстают перед ними как более или менее сильные, более или менее грозные, более или менее долговечные, в зависимости от того, обладают ли они большей или меньшей мистической силой или mana. Те, у кого ее больше — вожди, знахари, старики, выдержавшие долгую череду лет, — это четко очерченные индивидуальности. Маленький ребенок, непосвященный подросток, женщина, у которой еще нет детей, обладают лишь малым количеством mana, и их индивидуальность не заявляет о себе так же властно, как у предыдущих, отнюдь нет. Короче говоря, общее понятие человеческого индивида, в том виде, в каком оно существует в нашем уме, остается для первобытного человека в тени.

Таким образом, другим путем мы приходим к одному из главных выводов, к которым привели предыдущие главы. Если первобытная ментальность и представляет себе индивида как такового, то делает она это лишь весьма относительно. Индивид воспринимается лишь как элемент группы, частью которой он является и которая одна составляет подлинное единство. В зависимости от более или менее важного места, которое он занимает в группе, этот элемент приобретает большую или меньшую рельефность в представлении.

Два предварительных замечания, возможно, несколько помогут рассеять присущую этому вопросу неясность.

1º Хотя индивиды — человеческие или иные — с определенной точки зрения представлены как носители мистической силы, носители mana, когда первобытный человек хочет объяснить их жизненные или ментальные функции, он всегда делает это, приписывая их особым существам, обитающим в них и обязанным их выполнять. Например, согласно представлениям ба-ила, если мы слышим, то это потому, что в наших ушах есть маленькие существа, называемые bapuka, которые отвечают за слух. Когда мы глохнем от страшного шума, например, пушечного выстрела, это означает, что bapuka были оглушены силой взрыва. Если старик теряет слух, это значит, что его bapuka исчезли170. Процесс зарождения объясняется таким же образом. Для первобытной ментальности все функции организма, и в частности функции связи с внешним миром, в действительности объясняются действиями присутствия. Последние, впрочем, не имеют ничего общего даже отдаленно с катализом. Первобытный человек не имеет представления о более или менее сложной цепи обусловливающих друг друга явлений. Он верит в конкретное и актуальное присутствие одного или нескольких полноценных маленьких существ внутри индивида, и это представление избавляет его от необходимости обращать внимание на механизм фактов.

Точно так же у коряков взрослые объясняют работу фонографа очень просто: «Живое существо, способное подражать людям, сидит в ящике». Они называли его «стариком»171. То же самое с компасом у ленгуа в Чако. «Я объяснил им, что маленькая синяя стрелка всегда указывает на север, где бы я ни находился». Индейцы остаются недоверчивыми. Один старик проводит несколько экспериментов: к своему крайнему удивлению он обнаруживает, что маленькая стрелка всегда показывает на север. Между индейцами завязывается оживленная дискуссия. Старик в конце концов заявляет о своей твердой уверенности, что «до отъезда из своей страны я поймал маленького синего дьявола (духа), которого посадил в эту коробочку, и своим пальцем он постоянно указывал дорогу в мою страну»172.

Подобным же образом, в той мере, в какой первобытные люди отличают одушевленных существ от неодушевленных, они объясняют жизнь присутствием какого-либо органа или существа, а смерть — разрушением или окончательным уходом этого органа или этого существа. Не прекращение функций (дыхательной, кровеносной и т.д.) влечет за собой как следствие конец жизни. Напротив, если функции прекращаются, то их остановка связана с уходом существа, чье присутствие поддерживало жизнь, или с его уничтожением по какой-либо причине. Это представление никогда не следует упускать из виду, когда наблюдатели будут говорить нам о «душе» по представлениям первобытных людей.

2º Противоположность между материей и духом, столь знакомая нам, что кажется почти естественной, не существует для первобытной ментальности. Или, по крайней мере, она интерпретирует ее иначе, чем мы. Для нее не существует материи, или тела, от которого не исходила бы какая-то мистическая сила, которую мы назвали бы духовной. Нет также и духовной реальности, которая не была бы полноценным существом, то есть конкретным, имеющим форму тела, пусть даже невидимого, неосязаемого, не имеющего ни плотности, ни толщины. Вот несколько свидетельств из множества других: «Африканец не верит, что существует какое-либо существо без души, — он рассматривает саму материю как форму души, низшую, без сомнения, потому что неодушевленную, как вещь, которую другие формы духа используют так, как им заблагорассудится, короче говоря, как одежду духа, который ею пользуется. Эта концепция является, насколько мне известно, постоянной как в негритянском, так и в банту мире»173. — В Канаде «индейцы тена не мыслят духов как субстанции поистине духовные или нематериальные. Для них духи имеют некое тонкое тело, своего рода воздушный флюид, так сказать, способный к бесконечным трансформациям, переносящийся с одного места на другое почти мгновенно, делающийся видимым или невидимым по желанию, проникающий в другие тела и проходящий сквозь них, как если бы не было никаких препятствий, словом, обладающий качествами, присущими настоящим духам. Но концепция истинно духовной субстанции превосходит понимание тена»174.