Люси Монтгомери – Волшебство для Мэриголд (страница 30)

Бабушка очень сердилась, когда за обедом Гвенни пролила суп на шёлковое платье миссис Доктор Эмсли, изображая, как старый доктор ест суп. Мэриголд корчилась в конвульсиях нечестивого веселья.

Конечно, такие забавы были хороши. Но Гвенни смеялась над вещами, которые Мэриголд научили почитать, и хихикала тогда, когда полагалось быть почтительной. Особенно ужасно было ходить с нею в церковь. Она так смешно говорила о каждом, что Мэриголд тряслась от сдерживаемого смеха, так, что иногда сотрясалась скамья, а бабушка строго смотрела на неё.

Мэриголд не позволила Гвенни крестить котят. Гвен решила, что это будет «очень весело» и даже приготовила таз с водой и всё прочее. Она должна была изображать священника, а Мэриголд – держать котят.

Но Мэриголд настояла на своём. Никакого крещения котят и всё.

«Бабушка не позволила бы такого», – сказала она.

«Мне всё равно, позволяет она или нет», – заявила Гвенни.

«А мне – нет».

«Ты просто её боишься, – презрительно сказала Гвенни. – Будь смелее».

«Я смелая, – ответила Мэриголд. – Я не хочу крестить котят не потому, что я её боюсь. Просто это неправильно».

«Знаешь, – сказала Гвенни, – что я делаю, когда папа и мама мне что-то не разрешают. Я сажусь и ору до тех пор, пока они не сдадутся».

«С бабушкой такого не получится», – гордо ответила Мэриголд.

Гвенни весь вечер дулась, а Мэриголд переживала, потому что полюбила Гвенни. Но есть вещи, которые делать нельзя, и крещение котят было одной из них. Утром Гвенни объявила, что прощает Мэриголд.

«Меня не нужно прощать. Я не сделала ничего плохого», – сказала Мэриголд.

«А я прощу тебя, и ты не сможешь мне помешать, – добродетельно заявила Гвенни. – А теперь давай придумаем что-то другое. Мне надоело всё, чем мы занимались. Подумай, был ли в твоей жизни день, когда ты делала всё, что хочешь?»

Мэриголд подумала и сказала: «Нет».

«Тогда давай сегодня делать всё, что захотим. Каждую мелочь».

«Всё, что захочешь ты или всё, что я?» – спросила Мэриголд.

«Всё, что я, – объявила Гвенни. – Я гостья, поэтому ты обязана исполнять мои желания. Теперь идём и не будь «котёночком». Я не стану просить тебя крестить котят. Оставим всё святое в стороне, если ты такая брезгливая. Знаешь, что я хочу сделать. Ужасно хочу попробовать черничное вино. Вчера попросила твою бабушку дать мне попробовать, но она сказала, что это нехорошо для маленьких девочек. А по мне это вздор. Я хочу прямо сейчас достать бутылку и открыть её. Мы чуть-чуть отопьём и вернем бутылку на место. Никто не заметит».

Мэриголд хорошо понимала, что это неправильно. Но в отличие от крещения котят это «неправильно» было другим. Кроме того, она знала, что Гвенни сделает так, хорошо это или не очень, а у самой Мэриголд имелось тайное желание узнать, что из себя представляет черничное вино. Ей никогда бы не позволили попробовать его, и она считала, что это очень нечестно. Бабушкино черничное вино славилось в округе, и все гости, приходящие к ужину, угощались этим вином с пирогами.

Бабушка с мамой и Саломеей собирали августовские яблоки далеко в саду. Шанс был хорош, и, как сказала Гвенни, никто не заметит, если они немного попробуют и вернут бутылку в кладовку в тёмный угол.

В столовой было прохладно и сумрачно. Весной стены столовой оклеили новыми обоями, мама повесила новые занавески кремового оттенка. Августовский бриз поигрывал ими. В центре стола стояла красивая синяя бабушкина ваза с кипой пурпурных дельфиниумов, подарок тёти Дороти из Ванкувера. На спинке стула висело только что выстиранное бело-голубое платье Саломеи.

Пока Мэриголд задержалась у стола, чтобы пошептаться с дельфиниумами, Гвенни забралась в кладовку и вышла оттуда с бутылкой.

«Пробка закручена проволокой, – сказала она. – Сбегаю в амбар за плоскогубцами. Ты жди здесь и, если кто-то появится, спрячь бутылку».

Никто не появлялся, Мэриголд созерцала бутылку, красиво мерцающую темным пурпуром. Наконец-то она узнает, какое оно, черничное вино. Совсем неплохо, когда рядом есть тот, кто осмеливается противостоять бабушке.

По пути в амбар Гвенни встретила лишь Лазаря. Он весьма иронично относился к происхождению Гвендолен, поэтому подумал: что-то произойдёт.

«Эта дитя всегда похож на ангел, когда хочет делать что-нить дьявольское», – пробормотал он. Но ничего никому не сказал. Если три женщины не могут справиться с одной девчонкой, это не его дело.

«Я принесла ещё и штопор», – объявила Гвенни, выкручивая проволоку с пробки.

Когда всё произошло, штопор не понадобился. Не понадобилось ничего.

Гвенни и Мэриголд не поняли, что случилось. Раздался звук, похожий на выстрел – и они замерли посреди столовой, в ужасе уставившись друг на друга. В бутылке осталось совсем немного черничного вина, потому что остальное оказалось на потолке – на стенах – на новых занавесках – на платье Саломеи – на синей вазе – на лице Гвенни – на розовом платье Мэриголд! Гвенни узнала много нового про черничное вино, о чём прежде не подозревала. И если острые ощущения были тем, что она искала, а этот миг она получила их достаточно на несколько недель вперёд.

Она замерла на мгновение, затем схватила Мэриголд за руку.

«Бежим! – воскликнула она. – Снимай платье – надень что-нибудь – быстрей!»

Мэриголд позволила затащить себя наверх. Случилось ужасное. Пятна от черники не отстирываются – она слышала это от Саломеи. Но Гвенни не дала ей времени подумать. Испачканное платье было сброшено и сунуто в шкаф – натянуто старое выцветшее. Гвенни стёрла вино с лица одним из маминых полотенец. На её платье тоже были пятна, но это не имело значения.

«Идём», – повелительно сказала она, хватая Мэриголд за руку.

«Куда мы идём?» – задыхаясь, спросила Мэриголд, когда они выбежали на улицу.

«Куда-нибудь. Мы должны сбежать, пока они не зашли в столовую. Они же убьют нас, увидев это. Не вернёмся до вечера. К тому времени они успокоятся и, может, мы уцелеем. Мне бы хотелось быть мухой на потолке, когда бабушка увидит всё это».

«Мы же не можем уйти на целый день. Нам же нечего есть», – простонала Мэриголд.

«Будем есть ягоды и коренья, и прочее, – сказала Гвенни. – Станем цыганами и будем жить в лесу. Пойдем, это весело».

«Не желаете ли прокатиться?» – раздался голос позади.

Это был Абель Деруша. Человек Травник на своей двухместной повозке, как всегда, без шляпы, со своей собакой!

2

Человек Травник был одним из немногих романтических персонажей, которыми могли похвастаться окрестности гавани. Он жил где-то на мысе, но был хорошо известен повсюду, во всяком случае, все считали, что знают о нём всё, в то время как на самом деле никто ничего о нём не знал. В молодости Абель Деруша учился в колледже на священника. Затем бросил учёбу. В то время случилась охота на ересь, в результате которой Абель вернулся домой на остров, поселился на мысе с сестрой Тебби, старой девой, и приобрел повозку. Вскоре его прозвали Травником. Летом он ездил по всему острову, собирая лечебные растения, и продавал травы и настойки, которые делал сам. Он зарабатывал на этом жалкие гроши, хотя у них с сестрой было достаточно средств для жизни, и причуда с травами была для Абеля Деруши не более чем предлогом для жизни на природе. Мэриголд считала его очень «заманительным» и частенько думала, как было бы хорошо покататься на его красной повозке. Она чувствовала странное очарование его личности, хотя почти ничего о нём не знала – разве что однажды услышала, как Саломея говорила о нём с миссис Кемп. «Абель Деруша всегда легко относился к жизни. Кажется, он вообще не беспокоится о трудностях и разочарованиях, как все люди. Думаю, пока он может бродить по земле в поисках своих трав и беседовать со своей рыжей собакой, как с человеком, он не станет беспокоиться, что происходит вокруг. Он даже не переживал, когда его исключили из священников. Сказал, что Бог есть в лесах так же, как и в церкви. Он весь в родню своей матери, Котелосов. Они ленивые и сонные. Все уродились с мозолями на пятках. Деруши стыдились их. Неправильно жить так».

Нет, дорогая, бесценная Саломея. Для тебя неправильно, но есть же другие миры, где всё оценивается иначе, и Абель Деруша живёт в одном из них – в мире, далёком от интересов бережливых фермеров гавани. Мэриголд был знаком этот мир, хотя она знала, что нельзя жить в нём всё время, как живёт Абель. Хотя это мир, где ты счастлив. Абель Деруша был самым счастливым человеком из всех, кого она знала.

У него было такое короткое лицо, что оно казалось квадратным, длинная волнистая рыжая борода и странные свирепые острые усы, которые совсем не подходили к бороде. Без сомнения, он был уродлив, но Мэриголд считала, что это очень милый тип уродства. У него были красивые голубые глаза, в которых отражалась душа, оставшаяся детской. В лесу к нему подбегали рыжие белки, он знал по имени всех собак в округе. Когда он заезжал в Еловое Облако – довольно редко, будучи «привередливым» к портам захода – он оставался в своей красной повозке, по часу беседовал с Лазарем, Саломеей, мамой и бабушкой, если они были расположены поговорить с ним, но никогда не заходил в дом. После его ухода Лазарь, пожав плечами, сказал презрительно:

«Это человек сумасшедший».

На что Саломея, чтобы защитить свою расу, сообщила Лазарю, что Абель Деруша позабыл больше, чем он, Лазарь, когда-либо знал.