Люси Монтгомери – В паутине (страница 5)

Она видела свое отражение в овальном зеркале, висевшем на стене над головой Стэнтона Гранди, и оно ей нравилось. Кожа оттенка чайной розы, золотисто-каштановые волосы и глаза в тон, похожие на коричневые лепестки бархатцев с золотистыми прожилками. Длинные черные ресницы и брови, будто нарисованные сажей, ярко проступали темными линиями на ее лице. То тут, то там на коже встречалось очаровательное пятнышко, словно капелька золота, – остатки веснушек, терзавших ее в детстве. Она хорошо понимала, что считается первой красавицей клана; дядюшка Пиппин галантно называл ее «самой прелестной девушкой, когда-либо ступавшей по проходам церкви в Роуз-Ривер». И она всегда выглядела немного застенчивой и напуганной, отчего мужчинам хотелось заверить ее, что пугаться нечего, и поклонников у нее было предостаточно. Но никто из них не имел такого значения, как Ноэль. Сегодня все мысли Гэй так или иначе обращались к Ноэлю. Пятнадцать минут четвертого. Всего через четверть часа она сможет быть уверена, что Ноэль думает о ней.

Безоблачное счастье Гэй омрачали лишь две вещи. Во-первых, она знала, что никто из Пенхаллоу не одобряет Ноэля Гибсона. Дарки относились к нему с бо́льшим пониманием: в конце концов, мать Ноэля была родственницей Дарков, хоть и дальней. В общественной иерархии Гибсоны стояли на одну-две ступени ниже Пенхаллоу. Гэй прекрасно знала, что клан мечтает выдать ее за доктора Роджера Пенхаллоу. Тот сидел в другом конце комнаты, и она с нежностью взглянула на него. Милый старый Роджер, с копной рыжих волос, каштановыми бровями, нависшими над мягкими, лучистыми глазами, и забавной ухмылкой в уголке широкого, чуть кривоватого рта. Ему было не меньше тридцати. Ей ужасно нравился Роджер. Было в нем что-то приятное. Она никогда не забудет, что он сделал для нее на первом балу. Она была так робка, так скованна, так невзрачна – по крайней мере, так ей казалось. Никто не приглашал ее танцевать, пока не появился Роджер и торжественно не вывел ее на середину зала, осыпав столь милыми комплиментами, что она расцвела красотой и уверенностью, и все юноши словно проснулись, а красавчик Ноэль Гибсон из города удостоил ее вниманием. О, она испытывала к Роджеру самые теплые чувства и чрезвычайно гордилась им. Во время войны четвертый кузен был асом; Гэй смутно помнила, что он подбил пятьдесят самолетов. Но выйти за него замуж? Да это просто смешно! К тому же с чего все взяли, что он хочет на ней жениться? Он никогда об этом не говорил. Это всего лишь одна из странных идей, которые то и дело распространялись среди родни, а потом, как это ни ужасно, сбывались. Гэй надеялась, что это не тот случай. Ей бы очень не хотелось ранить Роджера. Она была так счастлива, что и помыслить не могла о том, чтобы кому-то причинить боль.

Вторым темным пятном, омрачавшим счастье Гэй, была Нэн Пенхаллоу. Нэн никогда ей не нравилась, хотя с самого детства, когда Нэн с родителями приезжала на остров на лето, они были, можно сказать, подружками. Гэй никогда не забудет их с Нэн первую встречу. Обеим было по десять лет, и Нэн, уже тогда считавшаяся красавицей, подтащила Гэй к зеркалу и начала безжалостно перечислять различия между ними. До этого Гэй не задумывалась о своей внешности, но теперь ясно увидела, какая она уродина. Тощая, бледная, обожженная солнцем, с кучей веснушек, с выгоревшими от солнца Роуз-Ривер волосами и странными черными, не утратившими яркости бровями, которые как будто только что упали ей на лицо… Как же Нэн смеялась над этими бровями! Гэй была несчастна много лет, поскольку верила в свою непривлекательность. На то, чтобы убедить ее, что она выросла красавицей, ушло немало комплиментов. С годами ее отношение к Нэн не изменилось. Утонченное, загадочное лицо, пепельно-золотистые волосы, странные глаза, словно расплавленные изумруды, тонкие алые губы Нэн обладали какими-то таинственными, экзотическими чарами, неизвестными в Роуз-Ривер, пусть теперь она была и вполовину не так хороша, как Гэй. Как снисходительно она разговаривала с Гэй… «Ты причудливое дитя…» «Ты словно из Викторианской эпохи…» Гэй не хотела быть причудливой викторианкой. Ей хотелось выглядеть современной, элегантной и утонченной, как Нэн. Хотя не совсем как Нэн. Курить она не хотела. При мысли о папиросах ей всегда представлялись жутковатая старая миссис Фидель Блэкьер из гавани и усатая старуха Дженет-с-Высокогорья из Трех Холмов, которые постоянно курили большие черные трубки, как мужчины. К тому же… Ноэлю не нравились курящие девушки. Он их совершенно не одобрял. И все-таки в глубине души Гэй радовалась, что этим летом визит обеих Альфеус Пенхаллоу в Роуз-Ривер надолго не затянется. Миссис Альфеус собиралась отправиться в более фешенебельное место.

Глава 5

Хью Дарк и Джослин Дарк (урожденная Пенхаллоу) сидели в разных концах комнаты, не глядя друг на друга, но не видели ничего, кроме друг друга, и ни о чем другом не думали. А все остальные, глядя на Джослин, гадали, как делали это уже десять лет: что за страшную тайну хранят ее молчаливые уста?

История Хью и Джослин была трагедией и загадкой клана, которую никто не сумел разгадать, хотя многие пытались. Десять лет назад Хью Дарк и Джослин Пенхаллоу поженились после весьма респектабельного и несколько затянувшегося периода ухаживания. Завоевать Джослин оказалось не так просто. Этот брак угодил бы всем, кроме Полин Дарк, сходившей с ума по Хью, и миссис Конрад Дарк, его матери, никогда не любившей ту ветвь семьи Пенхаллоу, к которой принадлежала Джослин.

Это была веселая и старомодная свадьба в лучших традициях Пенхаллоу. Собрались родственники до четвертого колена, и все сходились во мнении, что никогда не видели более прелестной невесты и более счастливого и очарованного ею жениха. По окончании ужина и празднеств Хью увез невесту в Лесную Паутину, ферму, которую приобрел в Трех Холмах, чтобы осуществить свою романтическую прихоть – он хотел, чтобы жена в блистающем наряде переступила порог нового дома. Что произошло за те три часа между тем, как Джослин, все еще в фате и атласе, вышла из вдовьего жилища ее матери в Бэй-Сильвер в мягкую прохладу и мерцание сентябрьской ночи, и тем, как вернулась обратно, пешком, все еще в свадебном, но уже потрепанном платье, никто не знал, несмотря на все расспросы и догадки. Своим растерянным родственникам Джослин сообщила лишь то, что никогда не сможет жить с Хью Дарком. Что касается Хью, он вообще ничего не сказал, и мало кто осмелился его расспрашивать.

Все попытки докопаться до правды натыкались на глухую стену молчания, а посему досужие сплетни и кривотолки росли как снежный ком. Придумывались самые разные объяснения, большинство – на редкость глупые. Говорили, якобы Хью привел молодую жену домой и тут же заявил, что отныне он ее господин и она должна придерживаться определенных правил. Мол, никакая женщина не будет помыкать им. Дошло до того, что Хью якобы заставил или попытался заставить Джослин проползти по комнате на четвереньках, просто чтобы показать ей, кто в доме хозяин. Ни одна женщина, тем более дочь Клиффорда Пенхаллоу, не стала бы мириться с подобным. Джослин бросила ему в лицо обручальное кольцо и сбежала.

Еще говорили, что Джослин ушла от Хью из-за кошки, которую терпеть не могла и которую молодой супруг отказался выгнать из дома. «А теперь, – скорбно заметил дядюшка Пиппин, – кошка давно мертва». Некоторые утверждали, что причиной ссоры стала не очень грамотная речь Хью. А может, Джослин обнаружила, что он неверующий? «Между прочим, его дед почитывал книжки этого ужасного Ингерсолла[2]. И они стояли на полке в спальне у Хью». Кто-то говорил, что молодая жена осмелилась перечить мужу. «Знаете, а ведь его отец тоже был таким. Не терпел ни малейших возражений. Вот скажет он: “Завтра пойдет дождь”, и если только вы ему возразите, что, мол, будет ясно, он впадал в бешенство».

Или Хью упрекнул Джослин в непомерной гордыне. Не станет он больше этого терпеть. Три года плясал под ее дудку, но теперь, черт подери, пора менять мелодию. Конечно, Джослин гордячка. Клан это признавал. Разве могла какая-либо женщина носить такую корону золотисто-рыжих волос и не гордиться этим? Но разве это давало жениху право указать новобрачной на дверь и предложить убираться со своим чертовым высокомерием туда, где ей самое место?

Дарки не соглашались с этими безумными небылицами и выдвигали свои версии. Разве Хью виноват, что Джослин призналась в клептомании? Это у нее в крови. Четвертый кузен ее матери был просто ужасным человеком. Хью нужно было думать о благополучии будущих поколений. Что еще ему оставалось?

Высказывались и более мрачные предположения.

Небылицы передавались из уст в уста и вызывали смех, однако немногие на самом деле верили, что в них есть доля правды. Большинство были уверены, что алые, как розы, губы Джослин молчали о гораздо более страшных тайнах, нежели глупая ссора из-за кошки или грамматики. Наверняка она что-то узнала. Но что именно?

Нашла любовное письмо, написанное ему другой женщиной, и сошла с ума от ревности? Все-таки прабабка Джослин была испанкой из Вест-Индии. Испанская кровь, сами знаете… Все чудачества той ветви Пенхаллоу, к которой принадлежала Джослин, относили на счет испанской прабабки, на которой женился капитан Алек Пенхаллоу. Она умерла, оставив после себя, слава богу, всего одного-единственного сына. Но у того было восемь детей. И все – сущее наказание. Слишком уж страстно они относились к жизни. И что бы ни делали, результат в десять раз превосходил ожидания.