Люси Монтгомери – В паутине (страница 4)

Даже тетя Бекки как-то смягчилась, и хотя у нее еще имелись патроны и она не хотела бы упустить возможности выстрелить, позволила оставшимся гостям занять места без оскорблений и намеков, ну разве что спросила старика кузена Скилли Пенхаллоу, как поживает его брат Ангус. Все присутствующие рассмеялись, а кузен Скилли добродушно улыбнулся. Тетя Бекки не могла вывести его из равновесия. Он знал, что весь клан цитирует его забавные оговорки, а та фразочка про его брата Ангуса, который мертв уже тридцать лет, непременно всех веселила. Тем далеким ветреным утром, после того как плотину Ангуса Пенхаллоу снесло мартовским наводнением, взволнованного Скилли навестил священник и был встречен следующими словами: «Сегодня мы все расстроены, мистер Макферсон… будьте любезны нас простить… мой чертов брат Ангус смылся прошлой ночью».

– Что ж, полагаю, все наконец собрались, – сказала тетя Бекки. – По крайней мере, те, кого я ждала, и кое-кто из тех, кого не ждала. Не вижу Питера Пенхаллоу и Лунного Человека, но, думаю, от них никто не ждет здравомыслия.

– Питер здесь, – заявила его сестра, Нэнси Дарк. – Он снаружи, на веранде. Вы же знаете, Питер ненавидит битком набитые комнаты. Он привык к… к…

– Огромным пространствам мира Божьего, – не без иронии пробормотала тетя Бекки.

– Да, именно… это я и имела в виду… это я и хотела сказать. Питер так же, как и все мы, беспокоится о вас, дорогая тетушка.

– Да уж, наверное… Что бы это ни значило. Или дело в кувшине.

– Нет, Питера кувшин нисколько не интересует, – сказала Нэнси Дарк, радуясь, что хотя бы в этом вопросе имеет твердую почву под ногами и не кривит душой.

– Лунный Человек тоже здесь, – вставил Уильям И. – Я его вижу, он сидит на крыльце веранды. Пропадал где-то несколько недель, а сегодня – тут как тут. Удивительно, откуда он всегда все узнает.

– Он вернулся вчера вечером. Я слышал, как он всю прошлую ночь выл на луну у себя в хижине, – прогремел Утопленник Джон. – Его бы под замок посадить. Позорит всю семью, болтаясь по острову с непокрытой головой, в лохмотьях, как будто в целом мире некому о нем позаботиться. И плевать мне, что он недостаточно безумен, чтобы упечь его в лечебницу. Его надо как-то усмирить.

Тетя Бекки перешла в наступление:

– Как и большинство из вас. Оставьте Освальда Дарка в покое. Он вполне счастлив, по крайней мере в лунные ночи, а кто из нас может этим похвастаться? Если мы бываем счастливы час-другой, это самое большее, что боги могут сделать для нас. Освальду повезло. Амбросина, вот ключ от моего кованого сундука. Поднимись на чердак и принеси кувшин Гарриет Дарк.

Глава 3

Пока Амбросина Винкворт ходит за кувшином, а собравшиеся затихли в предвкушении скорой волнительной развязки, давайте познакомимся с ними поближе, взглянув на них не только глазами тети Бекки, но и своими собственными, особенно приглядимся к тем, чья жизнь определенно изменится благодаря кувшину. Здесь собрались самые разные люди, и у каждого имелись тайны, как семейные, так и личные. О публичной жизни каждого было известно почти все, а о мыслях и чувствах – ничего, и те были скрыты даже от долговязой, худосочной Мерси Пенхаллоу, чью долговязость и худосочность приписывали хроническому любопытству, не дававшему ей отдыха ни днем ни ночью. Большинство присутствующих казались скучными, спокойными людьми, каковыми на самом деле и являлись, но некоторые пережили шокирующие приключения. Одни были очень красивыми; другие – очень веселыми; кто-то был хитер, кто-то отличался злобным нравом, одни были счастливые, другие нет; одни нравились всем, другие – никому; кто-то достиг всего, на что мог надеяться в жизни, а кто-то все еще искал приключений и лелеял тайные, не исполнившиеся еще мечты.

Взять, к примеру, Маргарет Пенхаллоу – мечтательную поэтессу Маргарет Пенхаллоу, которая была семейной портнихой и жила со своим братом Дензилом Пенхаллоу в Бэй-Сильвер. Вечно заваленная работой, униженная и всеми помыкаемая. Всю жизнь она шила красивую одежду другим и никогда себе. Однако она, как художник, гордилась своей работой, и что-то в ее оголодавшей душе внезапно расцветало, стоило ей увидеть миловидную девушку, воздушной походкой входившую в церковь в пошитом ею платье. Она приложила руку к созданию этой красоты. Стройное, прелестное видение отчасти было обязано своей прелестью ей, «старушке Маргарет Пенхаллоу».

Маргарет любила красоту, коей в ее жизни было так мало. Сама она красотой не отличалась, не считая разве что огромных, удивительно лучистых глаз и изящных рук, красивых, как на старинном портрете. Однако она обладала определенной привлекательностью, никак не связанной с юностью и потому не покинувшей ее с течением времени. Глядя на нее, Стэнтон Гранди думал, что из всех собравшихся в комнате дам ее возраста Маргарет более всех походила на леди, и, если бы он пребывал в поисках второй жены – но он, слава богу, не пребывал, – то непременно выбрал бы ее.

Знай Маргарет, какие мысли гуляют в его голове, она бы не на шутку разволновалась. По правде говоря, она предпочла бы умереть самой страшной из возможных смертей, но только не признаться в том, что она страстно мечтала выйти замуж. Если ты замужем, ты личность. Если нет, ты никто. По крайней мере, в клане Дарков – Пенхаллоу.

Ей хотелось иметь собственное уютное гнездышко; хотелось усыновить ребенка. Она прекрасно представляла себе, какого именно ребенка ей хочется: малыша с золотистыми волосами и большими голубыми глазами, с ямочками, и складочками, и очаровательными пухлыми коленками. И его сладкие, сонные поцелуи. Маргарет таяла при мысли о нем. Маргарет никогда не любила свору юных демонят, которых Дензил величал своей семьей. Дерзкая, невоспитанная молодежь насмехалась над ней. Всю свою любовь она дарила воображаемому ребенку и воображаемому дому, хотя последний, в отличие от младенца, все-таки существовал на самом деле. И все же обзавестись им она никогда не надеялась, а вот если бы вышла замуж, то могла бы взять на воспитание ребенка.

А еще Маргарет очень хотела получить кувшин Дарков. Она хотела этого в память о той далекой, незнакомой Гарриет Дарк, к которой всегда испытывала странные чувства – смесь жалости и зависти. Гарриет Дарк познала любовь; кувшин был тому видимым, непреложным доказательством, пережившим ту любовь на сотню лет. Ну и что с того, что ее возлюбленный утонул! У нее хотя бы был возлюбленный.

Кроме того, кувшин придал бы Маргарет определенной значимости. Она никогда ни для кого не имела значения, будучи лишь «старушкой Маргарет Пенхаллоу», за плечами которой тянулись пятьдесят унылых, полных унижений лет, а впереди ждала не менее унылая, полная унижений старость. Почему бы ей не получить кувшин? Она – настоящая племянница. Конечно, Пенхаллоу, но ведь ее мать была из Дарков. Тетя Бекки ее, разумеется, не любила, но кого вообще любит тетя Бекки? Маргарет чувствовала, что должна получить кувшин, что он по праву принадлежит ей. На мгновение она возненавидела всех остальных претендентов. Она знала, что, будь у нее кувшин, она могла бы заставить миссис Дензил отдать ей комнату в личное пользование в обмен на право выставить кувшин на каминной полке в гостиной. Собственная комната! Божественно. Ей нечего надеяться на маленький домик мечты или голубоглазого златокудрого младенца, но ведь она могла бы иметь собственную комнату, куда не войдут Глэдис Пенхаллоу и ее визгливые подружки – девицы, полагавшие, что нет смысла в ухажере, если не можешь всему миру растрезвонить, кто он, чем занимается и что говорит, девицы, заставлявшие ее чувствовать себя старой, глупой и неряшливой. Маргарет со вздохом посмотрела на большой букет лиловых и желтых ирисов. Миссис Уильям И. принесла их тете Бекки, хотя старушка никогда не любила цветов. И пускай их нежная, экзотическая красота не тронула душу тети Бекки, Маргарет любовалась ими. Глядя на цветы, она чувствовала себя счастливой. В саду ее воображаемого дома повсюду цвели лиловые ирисы.

Глава 4

Гэй Пенхаллоу сидела рядом с Маргарет и совсем не думала о кувшине. Он ей был не нужен, хотя мама, похоже, совсем на нем помешалась. В ее крови бушевала весна, и Гэй растворялась в сладких воспоминаниях о поцелуе Ноэля и не менее сладком ожидании минуты, когда сможет прочитать его письмо, которое по пути забрала с почты. Слыша, как оно похрустывает под платьем, девушка ощущала то же радостное возбуждение, какое охватило ее, когда старая миссис Конрой подала ей конверт с его чудесным письмом, кощунственно зажатым между почтовым каталогом и рекламой шляпок. Она и не мечтала получить от него весточку, ведь они виделись с Ноэлем – и целовались – только прошлым вечером. Спрятанное под платьем, письмо ласкало ее атласную белую кожу, и Гэй думала лишь о том, когда же наконец закончится этот дурацкий стариковский прием. Тогда она где-нибудь уединится и прочтет письмо Ноэля. Сколько сейчас времени? Гэй посмотрела на старинные напольные часы тети Бекки, торжественно отсчитывавшие дни и часы четырех забытых поколений и все так же неутомимо отсчитывающие время пятого. Три часа! В половине четвертого она должна подумать о Ноэле. Они договорились думать друг о друге каждый день ровно в половине четвертого. Какой милый, очаровательный, глупый уговор – разве она не думает о Ноэле постоянно? А теперь она могла думать и о его поцелуе, который, казалось, любой мог разглядеть на ее губах. Она думала о нем всю ночь и впервые в жизни не спала от радости. О, как она счастлива! Так счастлива, что ей стали милы все собравшиеся родственники, даже те, кто никогда ей не нравился. Напыщенный старик Уильям И., слишком много о себе воображавший… Худосочная любопытная сплетница Мерси Пенхаллоу… Трагичная Вирджиния Пенхаллоу, принимавшая томные позы… Утопленник Джон, доведший двух жен до смерти постоянными скандалами… Стэнтон Гранди, кремировавший бедную кузину Робину и глядевший на всех так, словно они его втайне забавляли… Кому же понравится человек, втайне над всеми посмеивающийся? Щеголеватый Пенни Дарк, считавший себя остроумным, потому что называл яйца куриными ягодами… Дядюшка Пиппин, вечно жующий что-то старческими челюстями… И прежде всего сама тетя Бекки, бедняжка… Скоро тетя Бекки умрет, и никому ее не жаль. На глаза Гэй навернулись слезы, оттого что и ей не было жаль тетю Бекки. А ведь когда-то ее любили, за ней ухаживали, ее целовали, каким бы глупым и невероятным это теперь ни казалось. Гэй с любопытством смотрела на одинокую старую каргу, бывшую когда-то молодой красивой матерью маленьких детей. Могло ли это старое, морщинистое лицо быть подобным цветку? Неужели и она, Гэй, когда-нибудь станет выглядеть так же? Нет, конечно нет. Та, кого любит Ноэль, не может постареть и утратить красоту.