Люси Монтгомери – В паутине (страница 7)

А вот Полин Дарк не пришла. Она до сих пор любит Хью? Замуж она так и не вышла. Какая запутанная штука жизнь. И вот они все сидят и ждут, когда Амбросина Винкворт принесет кувшин, из-за которого все готовы разорвать друг друга на части. Воистину, мир безумен. Джослин не обладала благословенным чувством юмора, превращавшим все происходящее в праздник для Темпеста Дарка, сидевшего за ней. Как следует поразмыслив, Темпест принял решение этой ночью застрелиться. Он едва не сделал этого прошлой ночью, но пришел к выводу, что можно и подождать до окончания приема. Было любопытно узнать, кто же получит старый кувшин Дарков. Уинифред нравился этот кувшин. У него самого шансов не было. Тетя Бекки не привечала банкротов. А он им и был, его жена, которую он обожал, несколько недель назад скончалась. Темпест не видел смысла жить дальше. Но именно сейчас он вдруг оживился и даже испытывал нечто похожее на удовольствие.

Глава 6

Донна Дарк и Вирджиния Пауэлл, как обычно, сидели вместе. Они были кузинами, родились в один день и замуж тоже вышли в один день – Донна за своего троюродного брата, Барри Дарка, а Вирджиния за Эдмонда Пауэлла, – за две недели до того, как их мужья отбыли в Валькартье. Эдмонд Пауэлл скончался от пневмонии в тренировочном лагере, а Барри Дарк встретил последний час своей славной жизни где-то во Франции. Вирджиния и Донна – вдовы военных – торжественно дали обет навсегда остаться вдовами. Это была идея Вирджинии, но Донна охотно согласилась. Она знала, что никогда не полюбит другого. Она никогда не говорила, что ее сердце похоронено вместе с ее мужем, хотя молва иногда приписывала ей знаменитое высказывание Вирджинии, но так ей казалось. Десять лет они носили траур, хотя Вирджиния всегда выглядела более траурно, нежели Донна.

Большинство членов клана считали Вирджинию, чьи светло-золотистые волосы и огромные глаза цвета незабудок придавали ей некую одухотворенность, более красивой из двух преданных жен. Донна была темной под стать фамилии[3] – хрупким созданием с кожей цвета слоновой кости и черными волосами, которые всегда зачесывала назад. Такую прическу может носить только либо очень красивая женщина, либо та, которой безразлично, считают ее красивой или нет. Для Донны чужое мнение не имело значения – или ей так казалось, – но ей повезло родиться с «вдовьим мысом»[4], и ее это спасало. Наиболее привлекательны в ее лице были похожие на звездные сапфиры глаза и губы с ямочками в уголках. Потом она и вовсе остригла волосы, чем вызвала страшный гнев отца, а Вирджиния пришла в ужас.

– Думаешь, Барри бы это понравилось, дорогая?

– Почему нет? – возразила Донна. – Барри всегда шел в ногу со временем, он не хотел бы иметь жену, отставшую от моды.

Вирджиния со вздохом покачала головой. Она бы ни за что не отрезала волосы – никогда. Эдмонд ласкал ее волосы и восхищался ими.

– Он зарывался в них лицом и говорил, что они похожи на ароматный солнечный свет, – тихонько всхлипнула она.

Донна по-прежнему жила с отцом, Утопленником Джоном Пенхаллоу – его так называли, чтобы не путать с другим Джоном Пенхаллоу, который не тонул, – и старшей сводной сестрой, Теклой. Донна хотела учиться на медицинскую сестру, но Утопленник Джон наступил на горло этой мечте своей могучей ногой. Донна уступила. Утопленнику Джону проще было уступить сразу, а не то разразится страшная буря. Весь клан хорошо знал о его приступах ярости. Когда его в этом упрекали, он отвечал:

– Если бы я то и дело не впадал в ярость, жизнь была бы настолько скучна, что мои женщины повесились бы от тоски.

Утопленник Джон был дважды вдовцом. С первой женой, Дженни Пенхаллоу, он начал ссориться прямо на свадьбе. Когда стало известно, что у них скоро появится первенец, предметом жесточайшего спора стал выбор колледжа, в который они отправят наследника. Однако ребенок оказался Теклой, и вопрос о колледже отпал сам собой, по крайней мере для Утопленника Джона. Но ссоры продолжались, порой перерастая в такие скандалы, что клан намекал на скорое расставание. Не развод, конечно. Это им и в голову бы не пришло. Но Утопленник Джон не видел смысла в расставании. Ведь тогда ему пришлось бы нанять экономку.

– Уж лучше ругаться с Дженни, чем с какой-то другой женщиной, – говорил он.

Когда Дженни умерла – как говорили, «от истощения», – Утопленник Джон женился на Эмми Дарк. Ей было суждено стать матерью Донны. Клан считал, что у Эмми с головой плохо, коль она на это решилась, и предрекал ей ужасное будущее. Однако Утопленник Джон с Эмми никогда не ссорился. Эмми просто отказывалась ссориться, и в глубине души Утопленник Джон считал жизнь с ней весьма скучной. У него в запасе было две манеры поведения, и дома он использовал не лучшую из них, тем не менее Текла и Донна любили его. Когда он получал желаемое, то был вполне обходителен. Ненавидьте то, что ненавидит Утопленник Джон, любите то, что любит Утопленник Джон, время от времени льстите ему, и приятнее человека вам не сыскать.

О молодых годах Утопленника Джона болтали всякое, особенно о его ссоре с отцом, во время которой Утопленник Джон – обладатель мощного голоса – кричал так, что было слышно за две мили, в Трех Холмах. После скандала он сбежал в море и отправился в Новую Зеландию. На корабле он упал за борт, и все решили, что он утонул. Клан устроил похороны, а отец высек его имя на большом фамильном памятнике на кладбище. Спустя два года молодой Джон вернулся домой, ничуть не изменившийся, не считая огромной татуировки в виде змеи на правой руке, приобретенного богатого запаса ругательств и стойкой неприязни к морским путешествиям. Некоторые считали, что подобравший его корабль пошел наперекор судьбе. Джон осел на ферме, поставил Дженни Пенхаллоу в известность, что собирается на ней жениться, и отказался стирать свое имя с памятника. Слишком хорошая шутка вышла. Каждое воскресенье Утопленник Джон ходил на кладбище и хохотал над ней.

Сейчас он сидел позади Уильяма И. и гадал: неужели Уильям И. настолько самонадеян, что воображает, будто кувшин достанется ему. Никто ведь не сомневался, что именно он, Джон Пенхаллоу, должен его получить. Если тетя Бекки отдаст кувшин кому-то другому, это будет совершенно неприемлемо, и он ей об этом скажет, будь она неладна. При одной мысли об этом его вытянутое лицо становилось пунцовым от ярости. Багровели даже уродливый лысый лоб и макушка. Пышные седые усы топорщились. Глаза навыкате метали молнии. Если кувшин получит кто-то другой – будь они все неладны, чтоб их, им придется иметь дело с ним.

«Интересно, с кем это Утопленник Джон так остервенело бранится про себя?» – подумал дядя Пиппин.

Донна тоже хотела кувшин. По правде говоря, с ума по нему сходила. Она чувствовала, что обязана его получить. Давным-давно, когда Барри был еще маленьким мальчиком, тетя Бекки пообещала после своей смерти оставить кувшин ему. Значит, теперь он должен перейти именно ей, вдове Барри. Это была славная старинная вещица, со своей романтической историей. Донна всегда страстно желала его. Она не бранилась про себя, как ее отец, но сердито думала, что вряд ли где-то еще можно встретить такую толпу старых гарпий.

Глава 7

Снаружи, на перилах веранды, сидел, болтая в воздухе длинной ногой, Питер Пенхаллоу. На его загорелом, худом и утомленном лице играла презрительная усмешка. Питер всем своим видом выражал скуку и усталость, по крайней мере, так было всегда, когда он оказывался в цивилизованном месте. Он не собирался заходить в дом, так как отказывался быть замурованным в комнате, набитой охотниками за семейными сокровищами. Для Питера любая комната, даже пустая, была местом, которое следовало незамедлительно покинуть. Он без устали повторял, что задыхается в четырех стенах. На этот чертов прием – будьте прокляты капризы тети Бекки! – он явился против воли, но, к счастью, мог оставаться снаружи, откуда открывался вид на далекую сверкающую гавань, откуда с залива дул ветер, не знавший оков, – Питер любил ветер, – а на пышную цветущую яблоню, как казалось Питеру, было глядеть куда приятнее, чем на любое женское лицо.

Клан давно окрестил Питера женоненавистником, что, впрочем, не вполне соответствовало реальному положению дел. Ненавидел он лишь одну женщину – Донну Дарк; остальные его просто не интересовали, поскольку он уверился, что ни одна женщина не сумеет разделить с ним тот образ жизни, который он способен вести. Питеру и в голову не приходила мысль отказаться от такой жизни и перейти на оседлое существование. Женщины сожалели об этом, поскольку находили его весьма привлекательным. Не красавцем, но «таким необычным, знаете ли». У него были серые орлиные глаза, которые от волнения или избытка чувств делались почти черными. Женщинам не нравились его глаза, от их взгляда становилось не по себе, но его рот считался очень красивым. Питера ценили за исходившую от него силу, нежность и чувство юмора. Дядюшка Пиппин говорил, что родня, скорее всего, полюбила бы Питера Пенхаллоу, если бы имела хоть какую-то возможность узнать его поближе. Пока же он будоражил воображение тем, что бегал от родственников, а его приключения добавляли остроты в их жизнь. Им очень гордились, ибо его исследования и открытия принесли ему известность – «дурную славу», как говорил Утопленник Джон, – но понять даже не пытались, а его саркастических насмешек побаивались. Питер ненавидел любое притворство, а клану, подобному Пенхаллоу и Даркам, оно свойственно. Иначе клан вообще не мог бы существовать. Но Питер никому этого не спускал.