Люси Монтгомери – В паутине (страница 40)

Она просидела у окна всю ночь. Ей не спалось, да она и не хотела спать. Как ужасно было бы проснуться и вновь обо всем вспомнить. В мире не было ничего, кроме холодного, бледного света луны. Сможет ли она когда-нибудь забыть чудовищную белую безжалостную луну над застывшими в ожидании лесами, траурный звук ветра, шелестевшего мертвой листвой на деревьях в эту ледяную ноябрьскую ночь? В ее жизни не осталось ничего… ничего… ничего. Все случилось именно так, как предупреждал Лунный Человек: она была слишком счастлива.

Казалось, ночь никогда не кончится. И все же, когда деревья затрепетали на рассветном ветру, Гэй вся сжалась. Она не вынесет этого рассвета. Все остальные – да, но только не этот. А рассвет был такой прекрасный: малиново-золотой, трепетно-великолепный, пылающий, крылатый, таинственный – какой должен озарять счастливый мир, счастливое утро, счастливых людей. Это будто насмешка над страданиями Гэй.

«Я могла бы пережить это утро, не будь других», – мрачно думала Гэй.

Перед ней тянулась вереница нескончаемых утренних часов, год за годом, год за годом, пока она не постареет, не отощает, не померкнет и не станет зловредной, как Мерси Пенхаллоу. Одна лишь мысль об этом приводила Гэй в отчаяние. Она задрожала.

«Привыкну ли я когда-нибудь к боли?» – подумала она.

Днем Гэй весьма спокойно сообщила матери, что порвала с Ноэлем. Миссис Говард поступила мудро, почти ничего не сказав, но менее мудро испекла к ужину любимый торт Гэй с пряной глазурью. Это не вылечило разбитое сердце Гэй, а лишь привело к тому, что она до конца жизни возненавидела пряный торт.

Мерси советовала свежий воздух и укрепляющий напиток с железом. Уильям И. выразил надежду, что Ноэль Гибсон достаточно намается с этой маленькой осой Нэн, прежде чем она бросит его.

– Помни, ты – Пенхаллоу. Они не выставляют сердце напоказ, – мягко предостерегала кузина Маала.

Гэй посмотрела на нее несчастными глазами. В тот день она улыбалась всему клану и больше уже не могла улыбаться. Но ничего страшного, если кузина Маала заглянет ей в душу. Кузина Маала все понимала.

– Кузина Маала, как мне жить дальше? Просто скажи как, это все, что я хочу знать. Поскольку я, судя по всему, должна жить.

Кузина Маала покачала головой.

– Не могу – никто не может. А если скажу, что ты это переживешь, ты лишь сочтешь меня черствой и бессердечной. Но я скажу тебе кое-что, чего никому не говорила раньше. Видишь то маленькое поле между фермой Утопленника Джона и береговой дорогой? Тридцать лет назад я пролежала там всю ночь в зарослях клевера, страдая от того, что Дэйл Пенхаллоу не любит меня. Я тоже не понимала, как жить дальше. А теперь всякий раз, как прохожу это поле, благодарю свои счастливые звезды, что все сложилось именно так.

Гэй вся сжалась. Все-таки кузина Маала ее не понимала. Никто не понимал.

Никто, кроме Роджера. Тем вечером Роджер нашел Гэй в сумерках на крыльце веранды. Она чувствовала себя несчастной кошкой, замерзающей перед безжалостно запертой дверью. Ее юные глаза, когда она взглянула на него, были полны страшной муки, а осунувшееся личико в мехе воротника казалось пятном боли – лицо, которое было создано, чтобы смеяться.

– Гэй… бедная маленькая Гэй! – воскликнул он, присев рядом. – Что с тобой стало?

Гэй устало положила голову ему на плечо.

– Роджер, – прошептала она, – покатай меня на машине. Очень быстро – неважно, на какой скорости… долго, неважно, как долго… до самого заката, если хочешь… Только не разговаривай со мной.

Они поехали кататься, долго и быстро, так быстро, что на повороте дороги на Индиан-Спринг едва не сбили дядюшку Пиппина. Он ловко отскочил в сторону и, посмеиваясь, уставился им вслед.

– Значит, Роджер перешел в наступление, – проговорил он. – Он всегда был тем еще дьяволом. Всегда умел ждать.

Но дядюшка Пиппин тоже ничего не понял. В тот момент Роджер думал, как хорошо было бы сомкнуть пальцы на горле Ноэля Гибсона. А Гэй ничего не чувствовала. Она оцепенела. Но это лучше, чем страдать. Боль словно оставила ее теперь, когда она мчалась по дороге, мимо мелькающих в темноте леса огней, мимо волнующихся деревьев, подернутых инеем папоротников и манящих дюн, вперед… вперед… вперед, сквозь ночь, через весь мир, молча, не улыбаясь, чувствуя лишь порывы свободного, холодного ветра на лице и угрюмую силу Роджера, сидящего рядом за рулем. Большого, спокойного, нежного Роджера с его мягкими сияющими глазами и худыми загорелыми руками. То, что он сидит рядом, казалось совершенно естественным. Когда они поедут обратно, когда остановятся, боль ринется ей навстречу. Но это облегчение было благословением. Если бы только не нужно было останавливаться, если бы можно было ехать и ехать, вот так, вечно, через холмы, по ночным долинам, вдоль продуваемых ветрами, залитых звездным светом речных берегов, мимо пены прибоя на длинных тенистых пляжах, в прекрасную тьму, что прохладным глотком утоляет жажду израненной души! Если бы только не нужно было поворачивать назад!

Глава 3

Пенникук Дарк отправился делать предложение Маргарет Пенхаллоу. Хотя он решил сделать это еще в сентябре, пока так ничего и не предпринял. Каждое утро Пенни думал вечером зайти к Дензилу и покончить с этим. Но каждый вечер находил повод отложить дело. Если бы не пятна подливки на скатерти, он, возможно, так никогда бы и не пошел. Пенни, не менее аккуратный, чем его коты, не выносил грязи на скатерти. Старая тетушка Рут становится непростительно небрежной. Дому давно пора обзавестись настоящей хозяйкой.

– Сегодня вечером схожу и разберусь с этим, – в отчаянии заявил Пенни.

Он торжественно принарядился и побрился, с тревогой размышляя, каково это, когда кто-то сидит в комнате и смотрит, как ты бреешься.

– Наверное, к этому нужно привыкнуть, – вздохнул бедный Пенни.

Он пошел к Дензилу пешком – нечего тратить бензин на две мили, – гадая, что сказали бы встреченные им люди, если бы знали, зачем он идет. Большая стая белоснежных гусей миссис Джим Пенхаллоу – белых, словно снег в осенних сумерках, – шипела на него, когда он шел по серовато-коричневому, влажному ноябрьскому полю. Наверное, стоит купить у миссис Джим гуся на свадебный ужин. Поскольку они кузены, она, может, уступит ему подешевле.

У ворот Дензила он помедлил. Еще не поздно отступить. Он еще мог вернуться домой свободным человеком. Но пятна от подливки! И кувшин! Пенни решительно поднял щеколду калитки и пересек Рубикон.

«Черт возьми, мне как-то не по себе», – подумал Пенни. И обнаружил, что вспотел.

Самое странное, чего он никак не мог понять, – это что Маргарет не бросилась ему в объятия. Когда она наконец расшифровала смысл его слов – ибо Пенни в самый важный момент вконец запутался, забыл каждое слово речи, которую так тщательно сочинял и репетировал, и начал нещадно мямлить, – когда поняла, что Пенникук Дарк на самом деле делает ей предложение руки и сердца, она весьма сдержанно попросила дать ей время подумать, тем самым ошеломив Пенни. Нисколько не сомневаясь, что вернется домой помолвленным, он вдруг обнаружил, что это совсем не так. Он кипел от возмущения, жалея, что вообще завел об этом разговор. Милостивый святой Петр, а вдруг она ему откажет? Да над ним всю жизнь будут глумиться. А она еще просила неделю на то, чтобы принять решение – решить, выходить ли ей замуж за него, Пенникука Дарка! Нет, ну надо же!

У Маргарет выдалась не менее неприятная неделя, чем у Пенни. Сегодня она думала, что выйдет за Пенни, а уже завтра считала, что не стоит. Несмотря на то что ей в целом хотелось замуж, она обнаружила, что конкретная кандидатура маленького щеголя Пенни Дарка ей не больно-то по душе. Пенни, бывший высокого мнения о своей внешности, изумился бы, узнав, что Маргарет считает его облик омерзительным, а пухлое, прыщавое лицо – уродливым, хуже того, глупым. Просыпаться каждое утро и видеть рядом с собой такое лицо… Выслушивать его вульгарные анекдоты и как он сам хохочет над ними! Слышать, как он поднимает адский шум из-за заусенца. Считать забавной шуткой – как до сих пор полагал он сам – то, как он намеренно ставит кому бы то ни было подножку. И чтобы ее всегда называли «Марг-рит».

К тому же ей не нравился его вычурный, разукрашенный резным кружевом дом. Слишком много на нем финтифлюшек. Он так разительно отличался от маленького серого Шепота Ветров, скрытого деревьями. Она окажется слишком далеко и не сможет даже изредка навещать дом своей мечты. Не сможет больше питать милую, абсурдную крохотную надежду на то, что когда-нибудь он будет принадлежать ей.

И ей придется распрощаться с воображаемыми романами, воображаемыми возлюбленными, которых ей так нравилось выдумывать. Если она замужем, представлять себе романы с кем-то другим как-то неправильно. Ей придется «хранить верность» Пенни. И она знала, что он ни за что не согласится усыновить ребенка. Он терпеть не мог детей.

Но были и определенные преимущества. Она станет замужней дамой, хозяйкой дома, займет положение в обществе, которого у нее никогда не было. Больше никто не скажет ей: «Еще не замужем? Ну-ну!» У нее появится своя машина – вернее, машина мужа. Маргарет благоразумно напомнила себе, что не может изготовить себе мужчину на заказ. Большинство членов клана скажет, что ей повезло заполучить Пенни. И все же, работая всю неделю над шифоновым платьем цвета настурций для Салли И., наблюдая за тем, как в ее руках оно расцветает, превращаясь в прелестное, словно пламя, творение, она, по собственному выражению, «трещала по швам». Почему-то она никак не могла решиться принять предложение Пенни. Наконец она вспомнила, что, если останется старой девой, точно упустит шанс получить кувшин тети Бекки. Это все решило. Она написала Пенни записку. Решив добавить малую каплю чувства в свое согласие, она послала ему переписанный стих из Библии – бессмертный ответ Руфи Ноемини[23]. Сначала Пенни не понял, что это, черт возьми, такое. Затем пришел к выводу, что Маргарет приняла его предложение. Он и Второй Питер обменялись взглядами, в которых читалось: обратной дороги нет.