Люси Монтгомери – В паутине (страница 42)

– Ужас, какие только истории не распространяют люди, – вздохнула тетя Рэйчел. – Еще тетушка Но говорит, Марг-рит Пенхаллоу покупает кучу дурацкой модной одежды, чтобы выйти замуж. Ее бы осадить как следует, и если бы не мой желудок… – тетя Рэйчел глухо застонала, – я бы сама это сделала. Но у меня нынче совсем сил нет, живу на всяком хлёбове.

Глава 5

Скорее всего, в ту ночь, когда у тети Рэйчел прихватило живот, Гэй действительно «каталась» с Роджером. А если нет, Роджер, вероятно, беседовал с ней в гостиной Мэйвуда, где языки пламени от горящего плавника рисовали призрачные картины на каминной решетке, а безумно самодовольная мать старательно скрывала свое присутствие, едва Роджер появлялся в доме. Гэй не могла оставаться наедине с собой и не представляла, как смогла бы пережить без Роджера эти ужасные осень и зиму.

Ночами Гэй по-прежнему страдала, но днем ей удавалось взять себя в руки. Клан решил, что не так уж сильно она, в конце концов, любила Ноэля Гибсона. Все думали, она вполне хорошо перенесла удар. Гэй знала, что за ней наблюдают, и на глазах у всех высоко держала голову, не желая давать бессердечным сплетникам пищу для пересудов. Она не даст им заметить, что знает об их перешептываниях и любопытных взглядах. Она мало смеялась – та самая девушка, чей смех напоминал переливы серебристого колокольчика, – и, глядя на нее в церкви, Стэнтон Гранди сказал себе: «Отцвела…», – и хотя он был старым циником, а все же рад был бы дать пинок Ноэлю Гибсону. Кое-кто считал, что Гэй стала лучше, отбросив некую свойственную ей манерность. В общем и целом судачили о ней куда меньше, чем думала чувствительная малышка Гэй. У каждого была своя жизнь, своя любовь и ненависть, свои устремления и планы. К тому же Роджер непременно все уладит.

Поначалу, когда они ездили кататься, Гэй хотела молчать, ибо в тишине раненое сердце могло обрести силы, чтобы выносить боль. Но однажды она вдруг сказала:

– Поговори со мной, Роджер. Не проси меня разговаривать – я не могу, – просто поговори со мной.

К собственному удивлению, Роджер сумел выполнить ее просьбу. Раньше он никогда так много не разговаривал с Гэй. Ему всегда казалось, что ничего из того, о чем он мог говорить, ее не заинтересует. Между ее юностью и его зрелостью пролегала пропасть. Но теперь она исчезла. Роджер начал рассказывать ей то, о чем никому раньше не говорил. Он ни с кем не обсуждал то, что пережил за океаном, но теперь поведал о своем опыте Гэй. Поначалу она только слушала; затем, сама того не осознавая, тоже начала говорить. Она завела привычку читать газеты, обеспокоив миссис Говард, опасавшуюся, что дочь станет «эмансипированной». Но Гэй лишь хотела побольше узнать о том, что рассказывал ей Роджер, чтобы он не считал ее пустоголовой гусыней. Она даже не заметила, как прошла очень долгий путь от измученного создания, рыдавшего той сентябрьской ночью под березами. Не было больше одинокого, самовлюбленного существа; она стала самой собой. Она поняла, что такое «бесконечная печаль жизни», и это осознание сделало ее женщиной. Ее апрельские дни закончились.

Был какой-то печальный покой в осознании, что с нею больше ничего не может случиться, что в ее жизни не осталось ничего, кроме дружбы Роджера. Но эта дружба пребудет с нею всегда и поможет ей жить. Какой Роджер замечательный! Раньше она и вполовину не ценила его. Нежный, сильный, бескорыстный. Во всех видит лучшее. Он рассказал ей о клане такое, чего она никогда не знала: не всем известные жалкие сплетни и не тайные скандалы, известные тете Бекки и ей подобным, а благородные, добрые, простые вещи, отчего Гэй почувствовала, что все-таки происходит из приличного рода и должна продолжать его традиции. Удивительно, как добры на самом деле люди. Даже родные ей Дарки и Пенхаллоу, над которыми она смеялась, которых недолюбливала. Кто бы мог подумать, что Мерси Пенхаллоу – зловредная Мерси, которая боялась выходить на улицу после наступления темноты, возможно опасаясь призраков разрушенной ею чужой репутации, – была храброй героиней во время ужасной эпидемии испанки? Или что Уильям И., имея закладную на ферму Леонарда Стэнли, после того как тот скончался, оставив вдову и восьмерых детей, помпезно явился к миссис Леонард – Уильям И. не мог ничего сделать без помпезности – и у нее на глазах разорвал эту закладную? А маленькая, дрожащая миссис Артемас Дарк, однажды увидев, как бугай Роб Гриском в гавани жестоко бьет своего пса, бросилась в ворота, выхватила у ошарашенного Грискома плеть и гонялась за ним по его собственному дому, хлеща его, пока тот не упал перед ней на колени, взмолившись о пощаде!

А еще – эта мысль пришла Гэй в голову однажды вечером перед горящим в камине плавником – какие милые ямочки проступают на худых щеках Роджера, когда он улыбается!

И все же у Гэй случались тяжелые часы, когда ее сердце отчаянно ныло от утраченного счастья. В такие часы ей не нужно было ничего, кроме Ноэля. Если бы только проснуться и обнаружить, что все это сон, вновь ощутить его объятия, услышать, что он любит ее и только ее! Она хотела вновь стать счастливой. Чувствовать что-то, кроме унылого смирения и лунного света дружбы, освещавшего узкий путь ее жизни. Ей хотелось любви, и яркого солнечного света, и… Ноэля. Все это воплощалось в Ноэле. Но Ноэль был с Нэн.

Гэй теперь совсем не видела Нэн. Не в силах больше выносить тоску Индиан-Спринг, миссис Альфеус сняла квартиру в городе. Ноэля Гэй тоже не видела. Наверное, они с Нэн поженятся; как бы ей выкрутиться и не ходить на свадьбу? Ведь Нэн, несомненно, ее пригласит. Нэн так уверенно заявила ей, что отберет у нее Ноэля. А Гэй ни секунды не сомневалась, что та потерпит неудачу. Ах, бедная маленькая дурочка!

– Жизнь несправедлива, – дрожащими губами проговорила Гэй.

На целый час она вновь станет лишь несчастной малышкой Гэй, брошенной, с разбитым сердцем, тоскующей только по Ноэлю. Если бы он только вернулся к ней! Если бы только понял, как Нэн эгоистична, тщеславна и… и… пуста! Нэн не умела любить по-настоящему. Конечно, она по-своему любила Ноэля – его невозможно не любить, – но не так, не так, как любила его Гэй.

И вот как-то вечером в конце ветреного мартовского дня Мерси Пенхаллоу сообщила миссис Говард, что, по словам миссис Альфеус, Ноэль и Нэн поженятся в июне. Это будет семейная свадьба в церкви, с подружками невесты в лиловой тафте, лилово-розовых шляпках с вуалью, с приколотыми к корсажам букетиками розового душистого горошка. Нэн подробно все спланировала. Даже свой дом. Она, по рассказам Мерси, даже собиралась подобрать простыни в комнатах для гостей под цвет волос – нильский зеленый для рыжих, светло-розовый для брюнетов, бледно-голубой для блондинов. И вся мебель должна быть по последнему слову моды.

– Полагаю, она даже детскую уже продумала, – усмехнулась Мерси.

Миссис Говард ничего не сказала Гэй о зеленых простынях и подружках невесты в лилово-розовом, но саму свадьбу утаивать не стала. Гэй выслушала ее молча, только глаза на осунувшемся белом личике стали чуть больше. Потом она ушла к себе и закрыла дверь.

Почему она продолжала надеяться… надеяться? А она, очевидно, надеялась, иначе не натянулись бы так струны ее души. Гэй вынула из ящика стола пачку писем Ноэля. До сих пор она не могла их сжечь, но сейчас должна это сделать. Вот они все. Те, что он написал первыми, сверху – пухлые, толстые письма. Они становились все тоньше и тоньше. Последние были совсем тоненькими. И все же их написал Ноэль. В них сохранилась частичка его милого характера. Сможет ли она сжечь их? На память ей пришел старый стих – строки из сентиментального стихотворения в выцветшем альбоме матери. Когда-то они казались Гэй такими прелестными, очаровательными и печальными. Теперь она процитировала их в связи с письмами Ноэля, чувствуя, что это очень подходящие строки.

– Да, да… – дрожа, проговорила бедняжка Гэй.

Пусть языки огня прервут событий череду И держат в тайне ото всех на свете, Когда мистическую я реку перейду, Должно остаться навсегда в секрете.

Она положила первое письмо Ноэля на каминную решетку и поднесла к нему зажженную спичку. Огонек начал жадно пожирать бумагу. Гэй уронила спичку и закрыла лицо руками. Она не вынесет этого. Она не могла сжечь дорогие ей письма. Это для нее слишком. Дрожа и всхлипывая, она схватила оставшиеся письма и поспешила убрать их обратно в стол. Кроме них, у нее ничего не осталось. Никто не мог винить ее в том, что она решила сохранить их.

Посидев некоторое время у окна, она легла спать. Красное, красное солнце опускалось между парой молодых елей на пастбище Утопленника Джона. Исчезнув, оно уступило место неземной прелести спокойных синих зимних сумерек над снежными покровами. Над грустной, темной гаванью висела странная луна с подернутым облаками ликом. Зимние березы с украшенными звездами кронами волновались на ветру вокруг дома. У этого вечера были свои чары. Жаль, Роджер не видит этого с ней. Он любил такие вечера. Днем, после того как утих безумный шквалистый мартовский ветер, пошел легкий снег, отчего стена молодых елочек с левой стороны дома побелела. Они напомнили ей цветущие яблони в день приема у тети Бекки. Как счастлива была она тогда! И счастье это растаяло, как яблоневый цвет.