Люси Монтгомери – В паутине (страница 39)

Преподобный Джозеф завершил молитву, и те, кто ждал на крыльце, вздохнув от облегчения, вошли в церковь. Джослин, которой хотелось только одного – бежать, бежать и бежать, – пришлось последовать за тетей Рэйчел и тихо просидеть до конца проповеди. Она не слышала ни единого слова. Ее будто раздели на глазах у всего мира, который смеялся над ее стыдом. Бесполезно уверять себя, что никто, кроме Хью, не знал, даже не подозревал о ее любви к Фрэнку Дарку… или тому, за кого она принимала Фрэнка Дарка. Ее не покидало ощущение публичного унижения. Как Хью, должно быть, смеется над нею! «Ты пренебрегла мной ради этого! И как тебе твоя выгодная покупка?»

Хью ни о чем таком не думал. Он счел Фрэнка Дарка довольно жалким образчиком мужчины – не стоящим всей той ненависти, которую он к нему питал, – не подозревая, однако, что Джослин видела то же, что и он. В конце концов, Фрэнк все еще мужчина в расцвете лет, а вкусы женщин весьма причудливы. Хью тоже почти не слушал проповедь Джозефа Дарка. В душе вновь вскипели вся старая горечь и злость его свадебного вечера. Его жизнь превратилась в руины без его в том вины! Он мог бы получить с десяток девушек – некоторые из них сейчас были здесь, в церкви. Посмотрев на них, он решил, что все-таки предпочел бы Джослин. Такой, какая она есть, – с великолепной копной золотисто-рыжих волос над бледным гордым лицом. Если она не принадлежала ему, то, по крайней мере, не принадлежала и другому. Никогда. Она не сможет развестись с ним. Хью заскрипел зубами в остервенелом триумфе. Фрэнк Дарк никогда не получит ее… никогда!

Маленький Сэм сидел через проход от Большого Сэма и, по мнению последнего, глазел на пышную вдову с видом ошалевшего пса, из-за чего Большой Сэм тоже не особенно вслушивался в проповедь. А жаль, потому что это была исключительно хорошая проповедь – яркая, красноречивая, научно обоснованная. Джозеф Дарк заворожил своих слушателей. Он умело играл их чувствами, возможно, даже излишне умело, и они отвечали ему, как арфы отвечают ветру. Они возносились от низменной суеты к вершинам мечтаний и величия; жизнь, хотя бы на время, становилась прекрасной, и ее стоило прожить красиво; и мало кого не заставила трепетать сила убеждения, с которой оратор, наклонившись над кафедрой, обратился лично к каждому из присутствующих:

– И никогда, даже в самые мрачные и ужасные моменты, не забывайте, что мир принадлежит Богу, – и закрыл Библию так, словно в этот миг грянул гром победы.

Среди тех немногих, на кого проповедь никак не повлияла, был Стэнтон Гранди. Выходя из церкви, он насмешливо улыбнулся.

– Для дьявола тоже местечко найдется, – сказал он дяде Пиппину.

– Надо же, вот это служба, – восхищенно заметил дядя Пиппин.

– Проповедовать он умеет, – нехотя согласился Гранди. – Интересно, насколько он сам в это верит.

Что было несправедливо, поскольку Джозеф Дарк верил в каждое слово, которое произносил, во всяком случае, пока проповедовал, и его, конечно, никак нельзя винить в том, что Робина Дарк отдала ему свое сердце (о чем он вовсе не просил), хотя оно должно было принадлежать лишь ее господину и повелителю, Стэнтону Гранди.

– Фрэнк Дарк ужасно растолстел, – заметила тетя Рэйчел, когда они с Джослин возвращались домой. – Пошел по стопам отца. Тот весил триста пятьдесят два фунта перед смертью. Я хорошо его помню.

Джослин поежилась. Тетя Рэйчел имела навык превращать в нелепицу все, о чем говорила. Романтическая любовь Джослин к Фрэнку Дарку умерла – умерла безо всякой возможности воскрешения. Она умерла так же внезапно, как и родилась, на крыльце церкви Бэй-Сильвер. Но Джослин хотела бы, ради самой себя, взглянуть на ее труп с почтением, с жалостью, со спасительным желанием, что все могло быть иначе. Ужасно, когда приходится издеваться над своей умершей любовью и слышать, как над нею издеваются другие. Ужасно думать, что она потратила на Фрэнка Дарка годы, которые должна была отдать детям Хью, созданию дома для него, для них, в Лесной Паутине. Ужасно думать, что страсть, преданность и высокое самоотречение этих прошедших лет потрачены на человека, который стал тем, кто, вероятно, будет «весить триста пятьдесят два фунта перед смертью». Джослин посмеялась бы над собой, если бы не боялась, что потом не сможет остановиться. Весь мир смеялся бы над нею, если бы знал. Даже высокие, шумевшие на ветру тополя возле дома Уильяма И., казалось, издевательски указывали на нее ветвями на фоне освещенных луной облаков. Она ненавидела подмигивавшие ей звезды, холодный глупый ночной ветер, который насмешливо подвывал, круглые плечи холмов над бухтой, что тряслись от смеха. О чем там говорит тетя Рэйчел? Что-то о Пенни Дарке, ставшем слишком надменным с тех пор, как получил от тети Бекки бутыль с водой из Иордана.

– Воображает, будто он один такой в клане.

Джослин захотелось сделать что-то жестокое. Захотелось заставить кого-то хоть отчасти ощутить боль и унижение, что терзали ее.

– Но так и есть, тетя Рэйчел. Я давным-давно пролила твою воду из Иордана и наполнила бутылку водой из бака. Вот чему ты молилась все эти годы!

Глава 2

Одним серым ноябрьским вечером Гэй несла домой письмо от Ноэля. Когда почтмейстер вручил ей его, у нее так сжалось сердце, что она едва не задохнулась. Ей казалось, она лежит в могиле, а Ноэль идет мимо. Она так давно не получала от него писем. Так давно не видела его – с того горького вечера в «Серебряном башмачке». Она даже почти ничего о нем не слышала – удивительно, но об этом позаботился клан. Даже чрезмерно позаботился, слишком явно избегая разговоров о Ноэле. Когда Гэй входила в комнату и все резко замолкали, она знала, что это означает. Ее это ранило – ранило ее гордость. Ведь в ней еще оставалась какая-то гордость, которой она отчаянно пыталась защитить себя от полужалостливых-полупрезрительных взглядов обитателей ее маленького мирка. Она чувствовала, будто все на нее смотрят, желая узнать, как она это переживет, смотрят из-за угла, из-за занавесок, в церкви.

И ее по-прежнему мучила тайная надежда, что все наладится. Наверняка Ноэль любит ее. Не мог же он все время притворяться. Просто его околдовала дерзость Нэн, ее «отличие от всех» и смелое кокетство – то, как она умела использовать глаза. А вдруг – у Гэй перехватило дыхание на бегу – а вдруг он писал ей, чтобы сообщить, что одумался… и просит простить его и вернуться к нему? Иначе зачем он вообще ей написал?

Гэй летела домой, словно маленькая тень сквозь грустный лунный свет позднего осеннего вечера. В холодном свете далекие холмы выглядели застывшими и мрачными. У берега гулко стонало море. Одинокий ветер что-то искал и жалобно выл, потому что не мог найти. В этом мертвом мире погибло все: юность, надежда, любовь. Но если в письме Ноэля сказано то, на что она надеялась, все сразу же воскреснет. Посреди серого ноября наступит весна, и ее несчастное мертвое, окоченевшее сердечко вновь станет биться. Если бы только Ноэль вернулся к ней. Неважно, как сильно он ранил ее, как отвратительно с ней обошелся, – лишь бы он вернулся. Гордость она лишь выставляла напоказ. Во всем, что касалось Ноэля, у нее не осталось гордости, только невыносимая тоска по нему.

Добравшись до Мэйвуда, она поднялась к себе и положила письмо на стол. Затем села, глядя на него. Она боялась открывать его. Не осмеливалась открыть – хотела лелеять надежду подольше. Она вспомнила тот июньский вечер, когда ушла с приема тети Бекки, чтобы прочесть письмо Ноэля в той укромной, заросшей папоротниками лощине в стороне от дороги. Тогда она ничего не боялась. Как могла ее жизнь так измениться всего за несколько коротких месяцев? Неужели она когда-то была счастливой девушкой среди яблоневого цвета? Вся Вселенная была полна чудес и принадлежала ей, а Млечный Путь служил для нее аллеей влюбленных. Теперь осталась лишь комнатка, где бледная девушка смотрела печальными большими глазами на письмо, которое боялась открыть.

Она вспомнила первый раз, когда получила письмо от Ноэля – все «первые разы». Их первую встречу… первый танец… первый раз, когда он назвал ее Гэй… первый раз, когда его гладкая горячая щека прижалась к ее щеке… первый раз, когда она накрутила на палец золотой завиток волос у него на лбу и увидела, что он блестит у нее на руке, словно обручальное кольцо… первый раз, когда он сказал: «Я люблю тебя».

А потом первый раз, когда она усомнилась в нем – такое маленькое, маленькое сомнение, будто камушек, брошенный в пруд. Круги на воде расходились все шире и шире, пока не коснулись далеких берегов недоверия. А теперь она не могла открыть письмо.

– Больше я не буду такой трусихой, – горячо сказала Гэй.

Схватив письмо, она распечатала его. Несколько минут бездумно смотрела на него. Затем положила и огляделась. Комната ничуть не изменилась. То, что она осталась такой же, как была, показалось Гэй непристойным. Чуть пошатываясь, она подошла к окну, открыла его и села на стул.

Ноэль просил разорвать помолвку. Он «очень виноват», но было бы глупо «позволить мальчишеской ошибке разрушить три жизни». Он «думал», что любит ее, но теперь «понял, что не знал, что такое любовь». За этим последовало еще немало – у Ноэля было столько извинений и оправданий, что Гэй не стала читать их все. Какое они имели значение? Теперь она знала, о чем письмо.