Люси Монтгомери – В паутине (страница 31)

– Ты даже не представляешь, как божественно Питер целуется, Вирджиния.

– Не сомневаюсь, он часто в этом упражнялся, – огрызнулась Вирджиния. – Лично я храню память о поцелуях Неда.

Донна позволила себе легкую улыбку. У Неда Пауэлла были полные алые губки, а над ними – каштановые усики. При мысли о том, чтобы ее целовали такие губы, Донне всегда делалось не по себе. Непонятно, как Вирджиния могла это выносить.

– Смейся, смейся, – холодно сказала Вирджиния. – Должно быть, теперь ты можешь смеяться над всем, что было для нас священно. Но я слышала, что Питер назвал тебя милой штучкой и сказал, что может заполучить тебя, стоит ему захотеть.

– Не верю, что он так сказал, – ответила Донна, – а если и сказал, почему нет? Это же правда.

Вирджиния ушла в слезах. Она сказала Утопленнику Джону, что ей нет смысла приходить снова; она больше никак не может воздействовать на Донну.

– Так и знала, что опал принесет мне несчастье.

Утопленник Джон стукнул кулаком по столу и грозно уставился на нее. Ныне Утопленник Джон постоянно колотил по столам. Настроение было отвратительным, и он намеревался дать окружающим это почувствовать. Разве у отца нет никаких прав? Вот к чему все сводится – все эти годы самопожертвования и заботы. Тебя ни во что не ставят – совсем ни во что. Женщины – воплощения дьявола, думают, что могут выскочить замуж за любого дурака. Ему удалось укротить двух жен, но с молодыми ему не сладить.

– Она никогда за него выйдет. Никогда!

– Она намерена это сделать, – сказала Вирджиния.

– Ей так только кажется! – вскричал Утопленник Джон.

Он считал, что, если протестовать достаточно громко, люди ему поверят.

В клане начали делать ставки. Некоторые, например Стэнтон Гранди, считали, что долго это не продлится.

– Чем ярче горит огонь, тем быстрее он гаснет, – сказал Гранди.

Одни думали, Утопленник Джон никогда не уступит; другие утверждали, что под конец он все же сдастся. Третьи полагали, что сдастся он или нет – в конечном счете неважно. Питер Пенхаллоу всегда получает что хочет. К бедняжке Донне, лежавшей без сил в постели или полусидевшей в кресле, пытаясь вынести жестокие дни без Питера, приходили с советами, намеками и сплетнями. Когда тетушка Но спросила Питера, как случилось, что его наконец поймали, он ответил: «О, я просто устал бежать». Мальчишкой Питер стрельнул горошиной в старейшину церкви. Выплеснул стакан воды в лицо школьному учителю. Притащил осиное гнездо на молитвенное собрание. Выпустил из мышеловки крысу во время заседания кружка шитья в доме его матери. Припомнили все, что Питер когда-либо натворил. А ведь он мог натворить еще многое, о чем они не знали.

– Если выйдешь за бродягу вроде Питера, что за семья у вас будет? – поинтересовалась миссис Уильям И.

– Ах, у нас будет только двое детей. Сначала мальчик, потом девочка для ровного счета, – ответила Донна. – Мы сможем возить их с собой.

Миссис Уильям И. пришла в ужас. Но сопровождавшая ее миссис Артемас лишь холодно заметила:

– У меня такой порядок не получился.

– Если бы я была вдовой, ни за что не сделала бы такой глупости, как повторное замужество, – горько сказала миссис Сим Дарк.

– Эта ветвь семейства Пенхаллоу – такие непредсказуемые, а Питер худший из них, – траурно вздохнула миссис Уилбур Дарк.

– Но если муж непредсказуем, с ним хотя бы не скучно, – сказала Донна. – Я могу выдержать что угодно, только не скуку.

Миссис Уилбур не поняла, что имела в виду Донна, когда говорила о скучном муже. Конечно, мужчины иногда утомительны. Близким подругам она сообщила, что, как ей кажется, корь повредила рассудок Донны. Насколько она поняла, такое случается.

Пришел Денди Дарк и мрачно спросил, что подумала бы тетя Бекки, узнай она, что Донна берет добавку после всех ее возвышенных протестов.

– Тетя Бекки любила последовательность, этого у нее не отнять, – сказал Денди.

Он питал склонность к длинным словам и теперь, став попечителем кувшина, использовал их чаще, чем когда-либо.

Это прозвучало как угроза. Донна надула губы.

– Денди, – уговаривала она, – уж мне-то ты можешь сказать, кто получит кувшин, если, конечно, сам знаешь. Я не скажу ни единой живой душе.

Денди усмехнулся.

– Сколько раз мне такое говорили за последний месяц – уж не сосчитать. Бесполезно, Донна. Пока не пробьет час, никто не узнает о кувшине ничего, кроме того, что уже рассказала тетя Бекки. Доверие умирающей, – Денди напустил на себя важный, торжественный вид, – священно. Но подумай дважды, прежде чем выходить замуж за Питера, Донна. Подумай дважды.

– Ах, тетя Кон, иногда жизнь мне просто противна, – сказала Донна родственнице, к которой питала кое-какие теплые чувства. – Впрочем, иногда я ее обожаю.

– Как и все мы, – спокойно ответила пухлая тетушка Кон.

Донна изумленно уставилась на нее. Неужели и тетушка Кон могла как любить, так и ненавидеть жизнь?

– Ах, тетя Кон, я так несчастна и так медленно иду на поправку. А мы с Питером не можем даже словом перекинуться. Отец так неразумен. При одном упоминании о Питере он как будто чует серу. Текла едва со мной разговаривает, хотя когда мне было совсем плохо, она вела себя как ангел, а Вирджиния обиделась. А мне… мне так грустно. Похоже, я совсем пала духом.

– Ты пока еще не до конца поправилась, – успокаивала ее тетушка Кон. – Не волнуйся, Донна. Как только к тебе вернутся силы, Питер Пенхаллоу что-нибудь придумает. Будь спокойна.

Донна посмотрела в открытое окно в июльскую ночь. Справа, над изгибом Розовой реки, висел маленький влажный новорожденный месяц. Со двора доносились звуки, словно там глушили мотор. Никто не сказал Донне, что Питер каждый вечер приезжал к воротам Утопленника Джона – где его отец повесил собаку – и издавал клаксоном всякие странные звуки, но Донна вдруг почувствовала, что он рядом. Она улыбнулась. Да, Питер обязательно что-нибудь придумает.

Глава 3

Гэй Пенхаллоу не могла потом вспомнить, когда первая слабая тень омрачила ее счастье. Она подкралась незаметно. Если смотреть прямо на тень, ее не увидишь, но поверни голову, и краем глаза заметишь, как она потихоньку приближается, приближается, готовясь к прыжку.

Поначалу все было так чудесно. Недели состояли вовсе не из обычных дней. Воскресенье полыхало огнем, понедельник сиял радугой, вторник пах духами, среда складывалась в птичью песню, пятница звенела от смеха, а суббота – Ноэль всегда приезжал вечером в субботу, даже если пропускал другие вечера, – сочетала в себе душу всех шести дней.

Но теперь… дни вновь стали просто днями.

Нэн и Ноэль так крепко сдружились. Ну, а почему бы и нет? Все-таки они станут кузенами! И все же порой Гэй чувствовала себя лишней, когда они щебетали так, что ей за ними не угнаться. Гэй не знала современных словечек. В их речи было столько таинственных фразочек и понятий – или, может, Нэн так это представляла. Нэн прекрасно разбиралась в таких вещах – умела привлечь и удержать внимание любого существа мужского пола, неважно, из какой он компании. Для Нэн не существовало преград. Она просто не обращала на них внимания. Ноэль и Гэй не могли не брать ее с собой, по крайней мере Гэй не могла, а Ноэль, казалось, не хотел. Нэн постоянно намекала, что ей не с кем погулять, что она здесь для всех чужая. По мнению Гэй, бросить ее было бы коварством. Но все чаще Гэй начинало казаться, что бросили как раз ее саму. Но придраться тут было не к чему – трудно было облечь ее ощущения в слова или даже мысли. Нельзя же рассчитывать, что Ноэль будет обращать внимание только на нее. Но она с тоской думала о тех прежних безмятежных днях, когда Нэн не было в Индиан-Спринг.

А потом наступил тот ужасный день, когда она услышала, как Нэн и Ноэль подшучивают друг над другом по телефону. Гэй не собиралась подслушивать. Она взяла трубку, чтобы проверить, не занята ли линия, и услышала голос Ноэля. С кем он говорил? С Нэн! Гэй стояла и слушала – Гэй, которую с детства приучили, что подслушивать по телефону некрасиво. Она не сразу поняла, что подслушивает. Поняла лишь, что Нэн и Ноэль ведут веселую, почти интимную беседу. И что с того? В конце концов, что в этом такого? Они не сказали ничего, что следовало бы скрывать от окружающих. Но был в их разговоре намек на интимность, на что-то, куда другим не было доступа. Ведь Ноэль говорил с Нэн так, как должен говорить только с ней.

Когда Гэй повесила трубку, после того как Нэн послала по телефону дерзкий поцелуй, она почувствовала себя потерянной. Ее бросило в дрожь. Она впервые ощутила укол горькой ревности. Впервые ей пришло в голову, что, возможно, она не будет счастлива всю жизнь. Но тем вечером Ноэль был, как всегда, мил и нежен с нею, и Гэй посмеялась над собой перед сном. Какая же она дурочка, завелась без причины. Нэн всегда себя так вела. Даже тот поцелуй! Нэн наверняка хотела бы рассорить Гэй и Ноэля. Это для нее тоже в порядке вещей. Но у нее ничего не выйдет.

Две недели спустя Гэй уже не была так уверена. В тот вечер должен был приехать Ноэль. Утром Гэй проснулась в предвкушении счастливого дня. Ее голова покоилась в теплом озере солнечного света, разлитого на подушке. Она лежа потянулась, словно ленивая золотистая кошка, и вдохнула нежный аромат гелиотропов, доносившийся из сада внизу. Сегодня приедет Ноэль. Он написал об этом во вчерашнем письме. Перед ней целый прекрасный день. Может, они поедут кататься по извилистой дороге. Или прогуляются по берегу? А может, просто постоят у калитки под елями и поговорят о себе. Нэн с ними не будет – она уехала навестить друзей в Саммерсайде, – а значит, Ноэль будет целиком принадлежать ей. В последнее время это случалось редко. Либо Нэн была в Мэйвуде, либо Ноэль предлагал поехать куда-нибудь и забрать ее по пути. Бедная девочка так одинока. Индиан-Спринг – слишком тихое местечко для девушки, привыкшей к жизни в большом городе.