Люси Монтгомери – В паутине (страница 33)

Гэй не просто так принадлежала к клану Дарков – Пенхаллоу. Она не вернулась на веранду. Она прошла в дом через террасу и поднялась в свою комнату, хотя ей казалось, что каждым шагом она наступает на собственное сердце. В комнате она осмотрела себя в зеркало. Юное лицо как будто состарилось за час. Щеки пылали, но глаза были ей незнакомы. Никогда прежде из зеркала на нее не смотрели такие глаза. Она задрожала от холода, злости, болезненной тоски, от неверия. Затем гневно потушила лампу и рухнула лицом вниз на кровать. Тень наконец настигла ее. Прошлой ночью она уснула от рыданий, но все же уснула. Теперь же впервые она совсем не могла спать от боли.

Глава 4

Ссора и расставание Сэмов произвели в клане сенсацию и на какое-то время вытеснили из разговоров такие темы, как кувшин тети Бекки, помолвка Гэй Пенхаллоу и буйный гнев Утопленника Джона из-за Донны с Питером. Многие думали, что это долго не продлится. Однако миновало лето, а примирения не последовало, и народ перестал его ждать. Та ветвь Дарков всегда отличалась упрямством. Ни один из Сэмов даже не пытался сдерживаться при упоминании своих претензий друг к другу. Случись им встретиться, как иногда бывало, они грозно глядели друг на друга и молча расходились. Но каждый постоянно брал в плен соседей и родичей, чтобы рассказать свое видение истории.

– Слыхал я, он всем говорит, будто я пнул собаку в брюшину, – фыркал Маленький Сэм. – Что это вообще такое, брюшина?

– Живот, – коротко объяснил Стэнтон Гранди.

– Ну надо же. Так и знал, что он врет. Я никогда не пинал собаку в живот. Разок подтолкнул в ребра носком сапога, вот и все, и, между прочим, не без должной на то причины. Говорит, я заманил к себе его кошку. На кой мне сдалась его старая облезлая кошка? Вечно тащит в дом дохлых крыс и оставляет где ни попадя. А ночами упорно спит на моей брюшине. Если б он хорошо ее кормил, она бы от него не ушла. Но я не стану выгонять несчастную, замученную животину из дома. Слыхал, он болтает про луну и довольных коров. От луны одна польза – погоду предсказывать, а что до коров – довольные они или недовольные, все равно. Но я рад, что он счастлив. Я тоже. Теперь могу петь сколько душе угодно, не выслушивая ядовитых замечаний вроде: «Неплохой голос для жующего репу» или «Послушайте могил прискорбный звук!»[21] и прочие подобные пакости. Мне годами приходилось это терпеть. Но разве я поднимал гвалт? А то, что он полночи голосил этот свой старый эпос и при этом хихикал, гоготал, кудахтал, клокотал и бормотал? Вряд ли вы когда-либо слышали такие безбожные вопли, какие умеет издавать этот бедолага. Он называет это «декламацией». Меня как будто прокручивали через мясорубку! И разве я возражал, когда он по любому поводу со мной спорил? Нет, это придавало жизни вкус. Разве я был против того, что он фундаменталист? Нет, я уважал его принципы. Разве я спорил, когда по воскресеньям он вставал ни свет ни заря и начинал молиться? Нет. Кое-кто назвал бы его молитвы непочтительными – он разговаривает с Богом так же, как со мной или с вами. Я не против непочтительности, но что мне не нравилось, так это его привычка прерывать молитву на середине, чтобы выбранить Сатану. Но разве я его за это ругал? Нет, я не обращал внимания, но стоило мне принести домой такую красивую статуэтку, как Аврора, и нате вам, Большой Сэм вскакивает и закатывает дикую истерику. Лучше уж Аврора, чем он, так ему и передай. Во-первых, на нее приятнее смотреть, во-вторых, она не пробирается в кладовку без моего ведома и не лопает закуски, которые я приберег для себя. Я ничего лишнего об этом деле не сказал, это все Большой Сэм языком чешет, но когда-нибудь, Гранди, я много чего порасскажу.

– Говорят, Маленький Сэм, этот осел несчастный, все свободное время воображает, будто осыпает цветами мою могилу, – сказал Большой Сэм мистеру Трэкли. – А еще он якобы насмехался над моими молитвами. Хотите верьте, хотите нет, он однажды имел наглость потребовать, чтобы я молился побыстрее, поскольку это мешает ему спать по утрам. Стал ли я молиться быстрее? Как бы не так! Раза в два медленнее! Чего я только не натерпелся от этого человека! Его пес чуть не сжевал мою облигацию победы, но разве ж я жаловался? Видит Бог, нет. Но когда моя кошка родила котят на его простыне, он рвал и метал. Кстати, слышал, кошка опять окотилась. Маленький Сэм мог бы прислать мне котеночка. Говорят, их трое. А у меня никакой компании, кроме пары уток, что я купил у Питера Готье. С ними хорошо, но когда знаешь, что однажды их придется съесть, это немного портит настроение. Разъясните-ка мне, мистер Трэкли, отчего Иаков вопил и рыдал, когда поцеловал Рахиль?[22]

Мистер Трэкли то ли не знал, то ли держал свои соображения при себе. Некоторые обитатели Роуз-Ривер считали, что ему слишком нравится раззадоривать Сэмов.

– Да потому что понял, что не так уж это здорово, – усмехнулся Большой Сэм и потом весь день был доволен тем, что смутил священника.

Но вскоре у Большого Сэма прошло желание шутить о поцелуях, будь они древними или современными. Его едва не хватил апоплексический удар, когда он услышал, что курортники, снимавшие жилье выше по реке, ошибочно приняв его за поэта, обратились к Маленькому Сэму с просьбой продекламировать свой эпос. Самое ужасное, что Маленький Сэм так и сделал. Прочитал от начала до конца, да так и не признался, что автор не он.

– Сначала идолам поклоняется, а теперь уже стихи ворует. Этого следовало ожидать. Посмотрите, как низко пал этот человек, – пылко заметил Большой Сэм.

Глава 5

Питер Пенхаллоу так похудел и осунулся, что Нэнси всерьез начала волноваться. Она попыталась уговорить его принимать таблетки с железом, но за свою заботу получила в ответ лишь брань. Серьезный симптом, ведь Питер не был склонен сквернословить. Нэнси простила его, поскольку считала, что и Утопленник Джон, и само провидение обходятся с ним несправедливо. В тот самый день, когда Донне Дарк разрешено было спуститься вниз, она подхватила тонзиллит. Это означало еще три недели уединения. Каждый вечер Питер гудел клаксоном у волшебного портала – или, выражаясь современным языком, у подъездных ворот Утопленника Джона, – но больше ничего не мог поделать. Поговаривали, что Утопленник Джон поклялся застрелить Питера на месте, и каждый день клан томился в ужасающем ожидании сего события, не зная, что Текла спрятала отцовское ружье под кроватью в комнате для гостей. Не сумев найти его, Утопленник Джон игнорировал Питера и его вопли и вымещал дурное настроение на несчастной больной Донне, к тому времени уже почти готовой умереть от страданий. Сколько недель пролежала она в постели, глядя на ужасные обои, которые выбрал Утопленник Джон и которые она ненавидела. Кошмарные зеленовато-голубые обои с позолоченными звездочками – Утопленник Джон считал их последним писком моды.

Донна полагала, что окончательно утратила свою красоту. Плакала и говорила, что не хочет выздоравливать. Питер больше не сможет любить ее – этот бледный, выцветший скелет, который она увидела в зеркале, когда встала на ноги после тонзиллита. Врач сказал, ей необходимо как можно скорее удалить миндалины, как только она наберется сил, чтобы перенести операцию. Эти слова передали Питеру, отчего он еще дальше углубился в дебри сумасшествия, как считали его друзья. Он не верил в операции. Не хватало еще, чтобы кто-то отрезал куски его драгоценной Донны. Все они пытались убить ее, вот чем они занимались – все это проклятое племя. Он по десять раз на дню проклинал миссис Тойнби Дарк. Если бы не она, Утопленник Джон не узнал бы о помолвке Донны и не следил бы за ней так зорко; Питеру удалось бы похитить ее, невзирая на корь и тонзиллит, и к черту всех этих ваших микробов. А теперь…

– Что мне делать? – взвыл Питер. – Нэнси, подскажи брату, что делать. Я постепенно умираю, а они собираются резать Донну.

Нэнси могла лишь успокаивать его, говоря, что многим людям вырезали миндалины и остается только терпеливо ждать. Утопленник Джон не сможет вечно держать Донну в заточении.

– Ты его не знаешь, – мрачно сказал Питер. – Это заговор. Наверняка Вирджиния Пауэлл специально заразила Донну тонзиллитом. Эта женщина пойдет на все, лишь бы не дать нам с Донной быть вместе. В следующий раз это будет воспалительный ревматизм. Они ни перед чем не остановятся.

– Ох, Питер, не глупи!

– Не глупить? Тебе кажется странным, что я веду себя глупо? Странно, что я еще окончательно из ума не выжил!

– Некоторые думают, так и есть, – честно призналась Нэнси.

– Нэнси, прошло восемь недель с тех пор, как я видел Донну. Восемь адских недель!

– Ну, ты много лет вообще ее не видел. И жил как-то…

– Нет… я просто существовал.

– Взбодрись… «Все когда-нибудь кончается», – легкомысленно процитировала Нэнси. – Я слышала, в следующее воскресенье Донна будет в церкви в Роуз-Ривер.

– В церкви! Что я смогу сделать в церкви? С одной стороны от нее будет Утопленник Джон, а с другой Текла. С тыла ее будет прикрывать Вирджиния Пауэлл, да еще миссис Тойнби будет за всем следить. Единственное, что остается, – это ворваться туда, врезать Утопленнику Джону в челюсть, схватить Донну и убежать с ней.