Люси Монтгомери – В паутине (страница 35)
Наконец она увидела его фары, и все изменилось. По западной тропе ехала его машина, принося с собой ее судьбу. Если Текла проснется, то увидит огни из своего окна. Господи, только бы она не проснулась!
Питер восторженно поймал ее в объятия.
– Черт возьми, как же мне не везло! Две проколотые шины и какая-то беда с карбюратором. Боялся, ты уже ушла или вообще не сумела выйти. Но теперь все хорошо. У нас полно времени. Я учел задержки. Слушай, план таков: поедем на машине в Борден и сядем на корабль. Заедем в дом пастора в Кертланде, там нас обвенчает Чарли Блэкфорд. Я давно получил разрешение. Чарли – славный парень, я его хорошо знаю. Он нас быстренько обвенчает, без всяких церемоний. Дальше переберемся на материк и, оп-ля, едем до Нью-Йорка на своей машине, а оттуда – в Южную Америку. Звезда души моей, любишь ли ты меня как раньше? Боже, я готов съесть тебя. Я умираю от голода. Ты прекрасна, как свет луны. Донна… Донна…
– Питер, ты меня задушишь, – сдавленно прошептала Донна. – Подожди… подожди… давай уедем. Я так боюсь, что выйдет отец. Ох, кажется, я уже
– Не беспокойся. Теперь, когда я вытащил тебя из этого дома, я быстренько разберусь с ним. Донна, если бы ты знала, что я пережил…
– Питер, перестань! Давай уедем.
Питер помрачнел и отпустил ее. Что-то Донна холодновата после столь мучительной разлуки. Как будто ей жалко для него нескольких поцелуев. Он не понимал, как она замерзла, как напугана, каким бесконечным казалось ей ожидание.
– Надо подождать пару минут, прежде чем ехать. Когда я проезжал мимо дома твоей тетки Юдоры, молодая Юдора прощалась во дворе с Маком Пенхаллоу. Придется подождать, пока он не уйдет. Дорогая, ты дрожишь. Садись в машину. Там тепло. Спрячься от этого чудовищного ветра.
– Погаси фары… Если Текла увидит огни… Ох, Питер, ужасно вот так бежать. Мы никогда так не поступали.
– Если жалеешь, еще не поздно, – изменившимся, мрачным голосом сказал Питер.
– Не говори глупостей, Питер. – Донне по-прежнему было холодно и страшно, и после всего пережитого у нее совсем сдали нервы. Она считала, Питер мог бы проявить
– Что ж, – сказал Питер, тоже кое-что переживший, особенно с этими проклятыми шинами. Ему еще многое предстояло узнать о женщинах. – Что ты предлагаешь?
– Питер, ты ужасен! Конечно, я знаю, что у нас нет выбора…
– Нет выбора… Значит,
Питер вдруг показался Донне незнакомцем.
– Не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Я не могу выбирать слова, когда вся продрогла. И это не все…
– Так я и думал, – сказал Питер.
– Ты тоже говоришь странные вещи… ах, я слышала…
– Очевидно. И наслушалась.
– Ну, я же не глухая. Ты сказал тетушке Но… ты позволил поймать себя, потому что устал бегать.
– Во имя всех святых, женщина, я так сказал, только чтобы заткнуть тетушку Но. Или надо было признаться старой сплетнице, что я от тебя без ума?
Донна вообще не верила, что он это говорил. Теперь она едва ли не возненавидела его за то, что он сказал подобное кому-то из ее клана.
– Можно подумать, я за тобой
Донна не знала, как близок он был к тому, чтобы оттаскать ее за уши. Но Питер сложил руки на груди и мрачно уставился перед собой. Какой смысл в этом разговоре? Этот влюбленный идиот Мак когда-нибудь перестанет прощаться и наконец уедет? Как только они окажутся на пустой дороге на скорости пятьдесят миль в час, к Донне вернется разум.
– Все решат, что я так торопилась бежать… Денди Дарк точно не отдаст кувшин
Испанская кровь внезапно напомнила о себе… или темперамент Пенхаллоу.
– Если ты получишь этот мерзкий кувшин, – процедил сквозь зубы Питер, – я разобью его на сорок тысяч кусков.
Все было кончено. Если бы не кувшин, эта внезапная буря в стакане, возможно, утихла бы без последствий, тем более что старый «Форд» Мака Пенхаллоу наконец-то загрохотал по дороге. Донна открыла дверцу машины и выскочила. Ее глаза сверкали в бледном звездном свете.
– Питер Пенхаллоу… я заслуживаю это… но…
– Ты заслуживаешь, чтобы тебя взгрели как следует, – сказал Питер.
Донна никогда в жизни не ругалась. Но не зря же она дочь Утопленника Джона.
– Иди к черту! – прошипела она.
И тут Питер совершил тот единственный грех, который не может простить женщина. Он воспринял ее слова буквально.
– Хорошо, – сказал он и… ушел.
Донна подняла саквояж, лежавший там, где она изначально поставила его, и зашагала назад по саду в дом. Заперла дверь и положила ключ в синюю вазу. Утопленник Джон по-прежнему храпел, как и старик Джонас. Она вернулась в спальню и легла в постель. Ей больше не было холодно, она вся пылала от праведного гнева. Ну и побег! Подумать только, она едва не бежала с чудовищем, которое говорило ей такие гадости. Конечно, от Пенхаллоу из Бэй-Сильвер нельзя ожидать хороших манер. Поделом ей, раз она забыла, что всегда ненавидела его. Вирджиния была права – бедная, дорогая, незаслуженно обиженная Вирджиния. Отныне Донна до конца дней своих будет настоящей вдовой. О, как она ненавидела Питера! И вообще всех и вся. Донна успокаивала себя тем, что ненависть – хорошая, долгая страсть. Любовь пережить можно, а вот ненависть – никогда. На ум ей пришел десяток ядовитых замечаний, которые она могла бы высказать Питеру. Теперь ей не представится такого случая. Как жаль!
Питер всю ночь мчался по дороге и успел на корабль. Значит, она унаследовала не только нос Утопленника Джона, но и его темперамент! Повезло, что он избежал этого. Священный бабуин, как ему повезло! Зачем ему женщина, которая сквернословит? Он не знал, как ему повезло, что Донна вместо брани не впала в истерику. Не надо было вообще связываться с этой семейкой. Что ж, конец безумию, ура здравомыслию! Хвала небесам, он вновь принадлежит самому себе. Он волен бродить по свету, и никакая женщина не висит ярмом у него на шее. Хватит с него любви. С любовью покончено.
Глава 6
Донна была не единственной женщиной клана, вышедшей той ночью из дома. В полночь Гэй Пенхаллоу лежала среди папоротников в березовой роще за Мэйвудом и рыдала.
Этим вечером в «Серебряном башмачке» были танцы – последние танцы летнего сезона, прежде чем оставшиеся гости покинут большой отель у входа в гавань. Ноэль обещал сводить на них Гэй. Недавно в сердце Гэй начала расцветать робкая надежда на то, что между ней и Ноэлем все наладится. После того как Гэй оставила Ноэля на крыльце с Нэн, они немного поссорились. Выяснилось, что Гэй не права. Ноэль очень на нее рассердился. В хорошенькое положение она его поставила. Гэй, вся гордость которой рассыпалась от страданий, смиренно попросила прощения, и он с неохотой простил ее. Она вновь почувствовала себя хоть капельку счастливой.
Но только капельку. Ее прелестные, чистые мечты больше не вернутся. В сердце навсегда затаилась льдинка страха. День ото дня Ноэль как будто все больше отдалялся от нее. Он писал чаще, чем приезжал, и письма стали такими короткими. Когда она скучала по его объятиям и звуку его голоса, со страстью и тоской, поглощающими душу, приходило одно из этих коротких писем с извинениями – от Ноэля, который всего несколько недель назад клялся, что не в силах и дальше жить в десяти милях от нее.
Но она не могла поверить, что он намеревается бросить ее – ее, Гэй Пенхаллоу из гордого рода Пенхаллоу. Гэй знала, что такое случается – даже с девушками из рода Пенхаллоу, – но ведь не так скоро, не так внезапно, всего через несколько недель после того, как возлюбленный сделал тебе предложение. Конечно же, чувства остывают медленнее.
Тем вечером, нарядившись к танцам, она втайне кое-что сделала: отыскала то старое письмо счастья, лежавшее в ящике стола, и три раза аккуратно переписала его. Положила в конверт, написала адрес и наклеила марку. Потом накинула пальто и в ветреных сентябрьских сумерках сходила на почту. Мало ли, а
Когда она вернулась, раздался телефонный звонок. Ноэль все-таки не приедет. У него дела в банке.
Гэй вышла и, закутавшись в серое пальто, присела на крыльцо. Ее маленькое личико с несчастными глазами белело над пушистым меховым воротником. Там ее застал Роджер, возвращавшийся с вызова к больному.
– Я думал, ты сегодня будешь в «Серебряном башмачке», – сказал Роджер – он знал больше, чем Гэй, и то, что он знал, злило его, как и собственная беспомощность.
Сжав кулаки, он смотрел на нее – прелестное, хрупкое существо, – она, должно быть, страдает, как страдают вот такие, ранимые. Но он избегал ее взгляда. Было бы невыносимо посмотреть ей в глаза и не увидеть там искорок смеха.
– Ноэль не смог приехать, – беспечно сказала Гэй. Роджер не должен ничего знать или подозревать. – Ему пришлось сегодня работать. Жаль, правда? Я вся разоделась, а пойти некуда. Роджер… – она вдруг подалась вперед, – а ты не отвезешь меня в «Серебряный башмачок»? Это всего в миле отсюда, много времени не займет, а домой я поеду с Салли Уильям И.
Роджер помедлил.
– Ты правда хочешь пойти, Гэй?
– Конечно. – Гэй очаровательно надула губки. – Танцы есть танцы, даже если твой поклонник не может быть там, разве не так? Обидно было бы зря надеть эти чудесные туфельки, ты так не думаешь, Роджер?