Люси Монтгомери – В паутине (страница 32)

Весь день Гэй провела в счастливом ожидании. Несколько недель назад каждый день был таким, и она еще не до конца поняла, как все изменилось. В сумерках она наряжалась специально для Ноэля. Хотела надеть для него новое платье. Такое красивое платье! С вуалью нежно-голубого оттенка поверх шелка цвета слоновой кости. Она думала о том, понравится ли оно Ноэлю, заметит ли он, как голубой подчеркивает топазовые оттенки ее волос и глаз и кремовую белизну ее тонкой шеи. Как приятно быть красивой для Ноэля. Словно таинство. Расчесывать волосы, пока они не засияют… уронить каплю духов на ложбинку на шее… отполировать ногти так, чтобы они блестели подобно розовым жемчужинам… надеть на шею крошечные золотые бусы – последний подарок Ноэля.

– В каждой бусинке таится поцелуй, – прошептал он. – Это четки, символизирующие нашу любовь, дорогая.

А потом посмотреть на свое отражение и представить, что она кажется ему прелестной и обворожительной. Знать, что она увидит, как заискрятся его глаза при виде нее.

Ах, Гэй жалела невзрачных девушек. Разве могли они угодить своим возлюбленным? Она жалела Донну Дарк, которой вообще запретили видеться с возлюбленным – хотя как можно было влюбиться в этого странного, дикого бродягу Питера Пенхаллоу? Она жалела Джослин, с которой так ужасно обошелся ее жених, и дочь Уильяма И. Салли, помолвленную с некрасивым, невзрачным, маленьким человеком, и Мерси Пенхаллоу, у которой вообще никогда не было поклонника, и Полин Дарк, безнадежно влюбленную в Хью, и Наоми Дарк, чья доля хуже вдовьей, и даже несчастную дурочку Вирджинию Пауэлл, такую верную, но такую утомительную. Иными словами, Гэй жалела почти всех знакомых ей существ женского пола. И жалела до позднего вечера, когда вдруг начала жалеть только себя.

Ноэль не приехал. До десяти часов она ждала его в зеленом уголке возле боковой калитки, где над темными деревьями светила Венера, но он не приехал. Она позвонила на телефонную станцию, чтобы ее соединили с городским номером его мачехи. Но Ноэля там не оказалось, а мачеха не знала, где он, и, судя по тону, ей было все равно. Гэй продолжала ждать у калитки. Что случилось? Может, сломалась машина? Но он мог бы позвонить. А вдруг произошел несчастный случай – серьезный несчастный случай – и Ноэль пострадал или даже погиб? Или же он просто передумал? Разве не был его прощальный поцелуй три дня назад несколько рассеянным? И даже в письме, в котором он сообщил о своем приезде, назвал ее «дорогая», а не «дражайшая» или «любимая».

Вдруг ей показалось, что он идет по саду. Участившиеся удары сердца и внезапное волнение заставили ее посмотреть правде в глаза – она ужасно боялась, что Ноэль не приедет. Затем она увидела, что это всего-навсего Роджер. Доктор не должен ее увидеть. Она вот-вот расплачется, а этого он видеть не должен. Не разбирая дороги, Гэй бросилась в гущу елей за калиткой… бежала, всхлипывая, ветки кололи ее и рвали платье… все равно… все не важно, кроме того, что Ноэль не приехал. Она добралась до своей комнаты, заперла дверь и упала на кровать. О, какую долгую ночь предстояло ей пережить. Она вспомнила любимую фразу Роджера – он часто говорил: «Не беспокойся, всегда есть завтрашний день».

– Не хочу завтрашнего дня, – рыдала Гэй. – Я боюсь его.

Впервые в жизни она уснула, задыхаясь от рыданий.

Утром Ноэль позвонил и извинился. Был очень занят. Вчера ближе к вечеру Нэн позвонила из Саммерсайда и попросила отвезти ее домой. Он думал, времени хватит. Но когда он добрался до Саммерсайда, оказалось, что друзья Нэн устроили импровизированную вечеринку и она захотела остаться. Он пытался дозвониться до Гэй, но не смог. Было уже поздно, когда он привез Нэн домой, – слишком поздно, чтобы ехать в Мэйвуд. Ему очень жаль, он приедет в первый же свободный вечер. В банке сейчас чертовски много дел. Приходится работать до полуночи и так далее… и так далее…

Гэй пришлось поверить ему. А когда мать сказала, что народ начинает судачить о Нэн и Ноэле, Гэй отнеслась к этому с презрением и безразличием.

– Им нужно о чем-нибудь говорить, мамочка. Наверное, надоело сплетничать о несчастных Донне с Питером, вот и переключились на нас с Ноэлем. Не обращай внимания.

– Я и не обращаю. Но, видишь ли, Гибсоны… они всегда отличались ветреностью…

– Ничего не хочу слышать против Ноэля, – вспылила Гэй. – Мне что же, привязать его к себе? Разве ему нельзя больше говорить ни с кем, кроме меня? Хорошенькая будет у него жизнь. Я знаю Ноэля. Но ты всегда его ненавидела, ты только рада поверить наветам…

– О, Гэй, дитя мое, нет… нет. Я не ненавижу его, я лишь думаю о твоем счастье…

– Тогда не беспокой меня злыми сплетнями! – вскричала Гэй с такой яростью, что миссис Говард больше не посмела даже заикнуться об этом и сменила тему на более безопасную:

– Ты уже переписала письма счастья, Гэй?

– Нет. И не собираюсь. Мамочка, это же глупо.

– Но, Гэй… не знаю… нет, я не суеверна, но ты ведь знаешь: говорят, если разбить цепь, случится какое-нибудь несчастье… а письма… это недорого, всего шесть центов.

– Мама, это суеверие. Я не настолько глупа. Переписывай письма сама, если хочешь, раз тебя это тревожит.

– Не поможет. Письмо адресовано тебе. Это не займет много времени…

– Не собираюсь я ничего делать, вот и все, – упорствовала Гэй. – Ты же слышала, что сказал об этом Роджер, мама.

– Ох, Роджер… Он хороший доктор, но ему не все на свете известно. Есть вещи, которые никому не ведомы. Твой отец, как и ты, всегда насмехался над приметами, но незадолго до смерти он был тринадцатым за столом. И что ни говори, а я знала женщину, отказавшуюся переписывать письма счастья, – так вот, через две недели после того, как она сожгла полученное письмо, она сломала колено.

– На прошлой неделе миссис Сим Дарк сломала руку, но я что-то не слышала, чтобы она сожгла письмо счастья.

Гэй попыталась рассмеяться, но это оказалось трудно, хотя ей всегда легко было смеяться. В сердце у нее зародилась странная, чудовищная боль, которую она намеревалась скрывать от всех. Она отказывалась становиться ревнивой, вредной и подозрительной. Конечно, Нэн пыталась оплести Ноэля своей чарующей паутиной. Но Гэй доверяла Ноэлю – о, она должна ему доверять!

Ноэль приехал через четыре дня. И Нэн тоже. Втроем они сидели на ступенях веранды, болтали и смеялись. Во всяком случае, Ноэль и Нэн. Гэй держалась тише, чем обычно. Никто этого не заметил. Наконец она встала и вышла в сумеречный сад, сквозь серые ряды штокроз и старый фруктовый сад, полный таинственных восторгов при луне, – самое главное место для влюбленных. Она направилась к боковой калитке, рассчитывая, что Ноэль последует за ней. До сих пор он всегда так делал. Она прислушивалась в надежде уловить звук его шагов. Дойдя до калитки, она повернулась и посмотрела назад сквозь еловые ветки. Ноэль по-прежнему сидел на крыльце возле Нэн. Гэй их не видела, зато хорошо слышала. И прекрасно знала, что Нэн смотрит на Ноэля этими своими раскосыми глазами, которые творили с мужчинами то, что смеющиеся, искрящиеся золотом глаза Гэй не могли сотворить. И, вне всякого сомнения – Гэй презрительно скривила губы, – Нэн намекает, что он лучший парень на свете. Гэй и раньше это слышала. Что ж… так и есть! Но Нэн не имеет права так о нем думать – или давать ему понять, что так думает. Гэй стиснула кулаки.

Казалось, она ждала целую вечность. Закатное небо затянулось бледной зеленью, через поля в прозрачном воздухе разносился легкий, веселый смех. Где-то витал едва уловимый аромат чего-то скрытого, незримого, сладкого.

Гэй припомнила многое из того, о чем почти забыла. Всякие мелкие детские проделки Нэн на каникулах, когда она каждое лето приезжала на остров. Например, день, когда Гэй страшно расстроилась во время пикника в воскресной школе, потому что ей не хватало цента, чтобы заплатить за кинетоскоп Хикси Дарка. А потом она нашла цент на дороге и собиралась посмотреть в кинетоскоп, а Нэн отняла у нее цент, отдала его Хикси и сама посмотрела в кинетоскоп. Гэй вспомнила, как она тогда рыдала и как смеялась Нэн.

А в другой раз Нэн принесла чудесную большую плитку шоколада, которую дал ей дядя Пиппин. Тогда плитки шоколада были в новинку.

– Прошу, дай откусить кусочек – всего один, – взмолилась Гэй. Она обожала плитки шоколада.

Нэн рассмеялась и сказала:

– Может, оставлю тебе последний.

Она села и стала есть на глазах у Гэй, медленно, вдумчиво, кусочек за кусочком. Наконец остался всего один сочный аппетитный квадратик, с большим бразильским орехом, окутанным чудесной белоснежной начинкой. А Нэн рассмеялась, сунула его в рот и снова расхохоталась над слезами, выступившими на глазах у Гэй.

– Тебя так легко довести до слез, Гэй, что для меня в этом нет никакого удовольствия, – сказала она.

День, когда Нэн вырвала у Гэй новый бант для волос, потому что он был новее и объемнее, чем у нее, и порезала его ножницами. Миссис Альфеус высекла Нэн за это, но бант уже было не вернуть, и Гэй пришлось надеть старый, поношенный.

А однажды, когда Гэй пела на миссионерском концерте в церкви, Нэн испортила ее выступление, вдруг указав пальцем ей под ноги и крикнув: «Мышь!», чем довела Гэй до истерики.

О, таких воспоминаний были десятки. Нэн всегда была такой – ловкой, самовлюбленной и жестокой, как маленькая тигрица. Отбирала все, что хотела, не заботясь о чувствах других. Но Гэй никогда не верила, что ей удастся отнять Ноэля.