Люси Монтгомери – В паутине (страница 28)

– Да нет, что ты! Смотри, ее имя вот здесь, на подставке, – Аврора. Просто девица, и все.

– Как ты думаешь, апостол Павел носил с собой такое? – потребовал ответа Большой Сэм. – Или… – что для Маленького Сэма, скорее всего, важнее, – бедная тетя Бекки, которая еще не остыла в могиле?

– Вряд ли. Святой Павел ненавидел женщин так же, как ты. А что касается тети Бекки, нам ведь кувшин не светит, так чего ж волноваться? Хватит грызть кулаки, притворись, что ты взрослый, даже если это не так, Сэмми. Покажи, что умеешь одеваться сам, как мужчина.

– Спасибо. Спасибо. – Большого Сэма охватило зловещее спокойствие. – Я рад оказаться в одной лодке с апостолом Павлом. Моим поведением управляет совесть, ты старый развратник!

– Ты, я погляжу, словаря начитался, – огрызнулся Маленький Сэм, сорвав с гвоздя висевшие на нем штаны, – оттого у тебя живот и крутит. Прими-ка ты соды. Твоя совесть, как ты это называешь, тут ни при чем, все дело в предрассудках. Взгляни хоть на писаку. Да у него полдесятка таких статуек в летней лачуге у реки!

– Коли он дурак – и размазня, – тебе что, тоже таким стать? Подумай об этом и о своей бессмертной душе, Сэм Дарк.

– Сегодня не тот день, чтобы думать, – невозмутимо возразил Маленький Сэм. – Теперь, когда ты выпустил пар, поставь-ка горшок с кашей на огонь. Вот позавтракаешь, и тебе полегчает. На пустой желудок, Сэмми, предмет искусства не оценишь должным образом.

Большой Сэм грозно посмотрел на него. Затем схватил горшок, рывком распахнул дверь и вышвырнул его. Горшок ударился о скалу, подскакивая, скатился вниз и с грохотом шлепнулся на прибрежный песок. Соленый и Горчица бросились за ним.

– Когда-нибудь ты сведешь меня с ума, – мрачно сказал Маленький Сэм. – Ты узколобый и бездушный, как старая дева, вот ты какой. Не будь у тебя на уме грязных мыслей, ты бы не закатывал истерику только оттого, что увидел ноги каменной девицы. Сам-то ты далеко не произведение искусства, скажу я тебе, а ходишь тут в одной рубахе. Тебе и впрямь следует обзавестись пижамой, Сэмми.

– Я выкинул твой старый горшок, чтобы показать, что говорю серьезно, – зарычал Большой Сэм. – Говорю тебе, я не потерплю в доме голую потаскушку, Сэм Дарк. Я не ханжа, но не допущу здесь голых баб.

– Ты еще громче поори. Это мой дом, – сказал Маленький Сэм.

– Ах так? Ну и ладно. И ладно! Вот что я тебе скажу на это: маловат он для нас с тобой и твоей Вроры.

– Ты не первый, кому это пришло в голову, – сказал Маленький Сэм. – В последнее время ты частенько меня пилишь.

Большой Сэм остановился и постарался напустить на себя достойный вид, насколько это возможно, когда на тебе ничего, кроме рубахи, собираясь огласить ультиматум, который непременно приведет Маленького Сэма в чувство.

– Я вынес все, что можно было вынести. Годами терпел эти твои черепа, но скажу тебе здесь и сейчас, Сэм Дарк: этой мерзости я не потерплю. Если она останется, я уйду.

– Уходить или оставаться – дело твое. Аврора будет стоять тут, на полке с часами, – выпалил Маленький Сэм, спускаясь по камням, чтобы спасти несчастный горшок из-под каши.

Завтрак прошел в угрюмой тишине. Большой Сэм казался полным решимости, но Маленький Сэм не беспокоился. На прошлой неделе, когда Большой Сэм свистнул припасенный Маленьким Сэмом для себя кусок пирога с изюмом, они поругались еще пуще. Но по окончании безмолвного приема пищи Большой Сэм демонстративно вытащил из-под койки потрепанный разбухший саквояж и начал паковать в него свои скромные пожитки, и Маленький Сэм понял, что дело приняло серьезный оборот. Ну что ж, ладно. Пусть Большой Сэм не думает, что может заставить его отказаться от Авроры. Он выиграл ее в лотерею и не намерен с ней расставаться, а Большой Сэм может отправляться в царство Аида. Маленький Сэм так и подумал – в царство Аида. Он приметил это название во время своих теологических чтений и решил, что оно звучит внушительнее, чем ад.

Маленький Сэм украдкой наблюдал за Большим Сэмом из-под густых светлых ресниц, пока мыл посуду и кормил Горчицу, скребущуюся в окно. Обещание солнца оказалось обманом, и теперь Сэм раздраженно отметил, что наступило такое тихое, туманное утро, будто специально созданное, чтобы испортить настроение. Вот к чему ведут лестницы и зеркала.

Большой Сэм уложил в саквояж портрет Лорье и модель корабля с багровым корпусом и белыми парусами, давно украшавшую угловую полку над его койкой. Эти вещи, несомненно, принадлежали ему. Но когда дошло до их маленькой библиотеки, начались трудности.

– Какие из книг мне забрать? – ледяным тоном спросил он.

– Какие хочешь, – отвечал Маленький Сэм, доставая доску для выпечки.

Для него в любом случае имели значение только две книги: «Книга мучеников» Фокса и «Ужасное признание и казнь Джона Мердока (одного из эмигрантов, что недавно покинул эту страну), повешенного в Броквилле (Верхняя Канада) 3-го числа прошлого сентября за бесчеловечное убийство своего собственного брата».

Увидев, что Большой Сэм укладывает последнюю в саквояж, Маленький Сэм с трудом сдержал горестный стон.

– Тебе оставляю «Мучеников» и все грошовые романы, – сказал в свою защиту Большой Сэм. – Как быть с псом и кошкой?

– Забирай кошку, – отмеряя муку, сказал Маленький Сэм. – Она подходит к твоим усам.

Большого Сэма это устроило. Горчица была его любимицей.

– А говорящую доску?

– Забирай. Я не имею дел с дьяволом.

Большой Сэм закрыл саквояж, застегнул ремни, посадил упирающуюся Горчицу в сумку, перекинул ее через плечо и, нацепив на голову воскресную шляпу, вышел из дома и направился по дороге, даже не взглянув на Маленького Сэма, демонстративно готовившего пирог с изюмом.

Маленький Сэм все так же недоверчиво следил за ним, пока тот не скрылся из виду. Затем посмотрел на прекрасную белоснежную причину ссоры, торжествовавшую на полке рядом с часами.

– Что ж, он не выбросил тебя, моя красавица, и будь я проклят, если ему это удастся. Ну уж нет. Как я сказал, так и сделаю. Ладно, хоть уши перестанут болеть от его старого эпоса. И я снова смогу носить серьги.

Вообще-то Маленький Сэм считал, что Большой Сэм вернется, когда остынет. Но он недооценил силу принципов Большого Сэма и его упрямство. Вскоре до него дошли слухи, что тот арендовал старую лачугу Тома Уилкинса в бухте Большой Пятницы и живет теперь там. Но не с Горчицей. Большой Сэм не вернулся, зато вернулась Горчица. Она поскреблась в окно три дня спустя после своего унизительного отбытия в сумке. Маленький Сэм впустил ее и накормил. Не его вина, что Большой Сэм не может позаботиться о кошке. Он, Маленький Сэм, не собирался молча смотреть на страдания животного. Горчица оставалась дома до воскресенья, когда Большой Сэм, зная, что Маленький Сэм в церкви, припомнив тактику Гомера Пенхаллоу, пришел в бухту Малой Пятницы и забрал кошку. Но безуспешно. Горчица снова вернулась… а потом еще раз. После третьей попытки Большой Сэм с горечью в душе опустил руки.

– Нужна мне его старая облезлая кошка! – заявил он Стэнтону Гранди. – Видит Бог, совсем не нужна. Обидно только, что он знал, что тварь вернется. Потому и отдал ее так спокойно. Что за нутро у этого человека! Слыхал, он повсюду распространяет слухи, что меня скоро затошнит от соленой трески и я с радостью притащусь обратно ради запаха вкусной еды. Вот он увидит… увидит. Я в отличие от него никогда не был рабом своего желудка. Видел бы ты, что он устроил, когда я съел кусок заплесневелого пирога с изюмом, который он приберег для себя, жадная свинья. А еще он всем твердит, что в Большой Пятнице такому болтуну, как я, будет слишком одиноко. Да, сэр, он так и сказал. Мне? Одиноко? Это место отлично мне подходит. Взгляни вокруг. Я люблю природу, сэр. И больше всего люблю луну. А стада тучных коров на пастбище на мысе – да ими часами можно любоваться. Другой компании мне и не нужно, не считая тебя, конечно. Нет, – с чувством добавил Большой Сэм, – у Маленького Сэма, конечно, есть свои достоинства. Какие сливовые пудинги он умеет готовить! И нет на свете ничего лучше его похлебки из моллюсков – пальчики оближешь. Но мне-то надо заботиться о душе, не так ли? А как же мои принципы?

Часть III

Летнее безумие

Глава 1

Первые несколько недель после помолвки Гэй и Ноэля были полны не только радостей. С такой семьей, как у Гэй, это дело обычное. Дарки и Пенхаллоу считали помолвку собственностью всего племени, и каждый пользовался правом обсуждать и критиковать, высказывать одобрение или упреки в зависимости от обстоятельств. В данном случае ни о каком одобрении не могло быть и речи, ибо никому в клане не нравился никто из Гибсонов и они не собирались щадить чувства Гэй. Им просто не приходило в голову, что у восемнадцатилетней девушки могут быть чувства, которые стоило бы пощадить, поэтому с ней обращались как с любой другой.

– Бедная маленькая дурочка, будет ли она так же громко хихикать после двух лет замужества? – сказал как-то вечером Уильям И., услышав прелестный смех Гэй, проезжавшей мимо на машине с Ноэлем.

Справедливости ради, Уильям И. не стал бы так говорить при Гэй, но ей вскоре передали его слова. Она лишь рассмеялась. Смеялась она и когда кузина Ханна из Саммерсайда спросила, правда ли, что она выходит замуж за «некоего молодого человека». Кузина Ханна не назвала его Гибсоном. Она говорила так, будто никаких Гибсонов не было. Сами они могут думать о себе что угодно, но во имя добрых принципов и правильного воспитания их должно не замечать, словно они порождение Сатаны. Никто в открытую не говорит о дьяволе. Вот и о Гибсонах не стоит. Ее презрение несколько уязвило Гэй, но вопреки всему она продолжала смеяться. Впрочем, письмо от Ноэля, полное милых слов, вскоре успокоило ее.