Люси Монтгомери – В паутине (страница 26)

– Я тут спрашивала Ноэля, не завивает ли он волосы щипцами, – в своей ленивой, нахальной манере сообщила Нэн.

На танцах Гэй забыла и о дрожи, и о прочих неприятностях. Ноэль говорил ей чудесные слова, а выглядел еще чудеснее, а когда в разгар веселья они присели в тенистом уголке балкона, ее чаша наполнилась до краев. Потому что Ноэль шепотом задал ей вопрос, а она, улыбаясь, краснея, с комом в горле, глядя ему в глаза, едва не разрыдалась и прошептала ответ. Теперь они больше не были «почти» помолвлены.

Остаток вечера Гэй парила – или ей казалось, что парила, – в розовом тумане столь редкого и изысканного рода, что простым словом «счастье» его не назовешь. По пути домой они оставили Нэн в Соснах и поехали вместе в Мэйвуд. Они никак не могли расстаться. Какое несравненное счастье, что совсем скоро они вновь встретятся. Они стояли под большой, поздно расцветшей яблоней на повороте тропы, среди мягких теней дрожащей в лунном свете листвы. Ночь, полная тайн и чудес, – никогда прежде не было, не могло быть такой ночи! Сколько очарованных влюбленных стояли здесь вот так, сколько клятв шептали под звездами, спрашивала себя Гэй, отдавая Ноэлю губы, алые, как сама роза любви. Старое дерево вдруг качнуло над ними ветвями, словно в знак благословения. Столько влюбленных стояли под ним, сколько же поцелуев оно видело? Многие из этих целующихся губ давно обратились в пепел. Но каждую весну чудо любви вновь и вновь возрождалось.

У себя в спальне Гэй разделась в свете луны. Высыпала лепестки белых июньских роз, украшавших ее, в голубой кувшинчик на столе. Отец подарил ей этот кувшинчик, когда она была ребенком, и сказал бросать в него по пригоршне розовых лепестков за каждый счастливый день в ее жизни. Теперь кувшин был почти полон. Осталось место лишь для одной пригоршни. Гэй улыбнулась. Эту пригоршню она добавит в день свадьбы и запечатает кувшин навсегда как символ своего девичества.

Конечно, она не спала. Жаль было бы тратить даже мгновение такой ночи на сон. Куда приятнее лежать и думать о Ноэле. Даже начать планировать свадьбу. Она состоится осенью. Свадебное платье – шелк цвета сливок в тон ее коже («Твоя кожа как лепестки белого нарцисса», – сказал ей Ноэль), блестящие шелковые чулки, кружево, подобное морской пене, тонкое платиновое кольцо… «прелестная миссис Ноэль Гибсон»… «одна из самых очаровательных невест сезона»… маленький домик где-нибудь, возможно, одно из чудесных новых бунгало, с желтыми занавесками на окнах, словно лучи солнца, и желтыми тарелками на столе, как круги солнечного света. А напротив нее сидит Ноэль.

– Малышка… – Она слышала его слова под яблоневым деревом.

Он смотрел в ее темные, как озера, глаза. Как удивительно, как невероятно, что из целого мира, полного красивых девушек, готовых сказать ему «да», он выбрал ее.

Всего разок припомнила она предупреждение Лунного Человека: «Не будь слишком счастливой». Бедный старый сумасшедший Лунный Человек. Как будто возможно быть слишком счастливой! Как будто Богу не нравилось видеть человеческое счастье! Так ведь люди созданы, чтобы быть счастливыми.

«Я буду всегда любить эту ночь, – подумала Гэй. – Восьмое июня навсегда останется прекраснейшим числом в году. Я всегда буду отмечать его каким-то собственным чудесным, тайным способом».

И они всегда будут вместе. Всегда. В горе и в радости. Рассветы и сумерки будут оттого прекраснее, что они вместе.

«Если бы я умерла, – подумала Гэй, – а Ноэль пришел и взглянул бы на меня, я бы вновь ожила».

На следующий день Нэн позвонила Гэй по телефону.

– Думаю, мне нравится твой Ноэль, – протянула Нэн. – Пожалуй, отберу его у тебя.

Гэй победоносно рассмеялась.

– Не сможешь, – сказала она.

Глава 5

Не одна Гэй бодрствовала той ночью. Не спали и Донна с Питером. Миссис Дэвид Дарк и миссис Палмер Дарк оцепенело лежали подле своих храпевших супругов, опозорившихся после похорон, и размышляли, отчего так тяжела жизнь приличных женщин, всегда старающихся поступать правильно. Вирджинии не давало заснуть беспокойство. Миссис Тойнби Дарк лелеяла свою ядовитую злобу. Полин Дарк гадала, получит ли Хью наконец развод. Тора Дарк тревожно ждала возвращения домой пьяного, склонного к насилию мужа. Оба Сэма спали, не зная, впрочем, что у них как раз были причины бодрствовать. Хью Дарк и Роджер Пенхаллоу крепко спали. Спал даже Уильям И., приложив припарку к разбитому носу. В целом преимущество было на стороне мужчин, если не считать тетю Бекки, которая спала без сновидений в своей могиле на аккуратном кладбище Роуз-Ривер, уравнивая счет для женщин.

Джослин тоже не могла заснуть. Она легла и беспокойно вертелась часами. Наконец она тихо поднялась, оделась и выскользнула из дома на берег. В лощинах между дюнами плескался лунный свет. Прохладный ветер, гнездившийся в травах на красных склонах холмов, приносил тонкий, холодный, сладкий аромат ночи. Вдоль берега мерцала рябь прибоя, а над гаванью, словно мираж, висел туман. Вдали слышалось печальное биение сердца моря, что стучало тысячи лет.

Она чувствовала себя старой, и холодной, и глупой, и пустой. А вдруг Хью на самом деле любил Полин и хотел свободы? Что ж… Почему нет? Разве она не любила Фрэнка Дарка? Почему бы не мыслить философски: «Что ж, если Хью получит развод, я тоже буду свободна, и, возможно, Фрэнк вернется…» Нет, она не могла так думать. Подобные мысли как будто пятнали и обесценивали высокое пламя любви, которое она годами поддерживала в сердце.

Над дюнами занимался рассвет, и песчаные травы тихо подрагивали. Она пошла домой. Она не думала, что встретит кого-нибудь в столь ранний час, но кто, как не тетушка Но, согбенная, укутанная с головой в серую шаль, торопливо шла по безмолвному, побелевшему от утренней росы пастбищу Эла Грискома. Маленькие хитрые глазки с любопытством уставились на Джослин. Она казалась одновременно невероятно старой и таинственно молодой.

– Вы сегодня рано, миссис Дарк.

Джослин ненавидела, когда ее называли миссис Дарк, так же как ненавидела забирать с почты письмо, адресованное «миссис Хью Дарк». Однажды, после того как ей пришлось подписать какой-то юридический документ «Джослин Дарк», она отбросила ручку, поднялась, и губы у нее побелели, как снег. Из всего клана только тетушка Но называла ее «миссис Дарк». Но грубить тетушке Но не было причин.

– Вы тоже, тетушка.

– Ах, я вообще не ложилась. Всю ночь провела у Форест Майерсов. Родилась девочка – милая малышка, но, боюсь, унаследовала майерсовский рот.

– А как Элис?

– У Элис все хорошо, но ей ужасно себя жалко. Впрочем, все прошло не так плохо. Никаких воплей. Приятно помочь женщине вот так разрешиться от бремени. Я могла бы так же помочь тебе в том доме… – тетушка Но махнула рукой в сторону далекой Лесной Паутины, вырисовывавшейся в бледно-сером свете на вершине холма, – если бы ты повела себя иначе. Я не раз принимала роды в том доме. Я была там, когда на свет появилась Клара Треверн. Какое было время! Старый Корнелий – но он тогда был молодым Корнелием – прямо с ума сходил. Как будто прежде ни у кого не рождались дети. В конце концов мне пришлось заманить его в подвал и запереть там, иначе ребенок никогда бы не родился. Бедная миссис Корнелий не могла сосредоточиться из-за его воплей. Клара была последним ребенком в Лесной Паутине. Пора бы уже появиться следующему. Но все может быть. Слыхала, Хью собирается получить развод у янки. Если так, Полин не позволит ему ускользнуть во второй раз. Но у нее никогда не будет таких детей, какие были бы у тебя, Джослин. Она фигурой не вышла.

Глава 6

Маленькому Брайану Дарку пришлось после похорон идти домой пешком, поскольку у дяди Дункана появились какие-то дела в городе.

– Не забудь перед дойкой собрать камни с поля, – велел дядя.

У Брайана не бывало ни дня, ни даже полдня, чтобы поиграть. Он очень устал, потому что собирал камни весь день с раннего утра, и хотел есть. Точнее говоря, он всегда хотел есть, но сердечный голод был хуже физического. У его мамы нет надгробия. Сможет ли он, когда вырастет, заработать достаточно денег, что поставить его?

Добравшись до уродливого желтого дома Дункана Дарка в окружении чахлых деревьев, он переоделся из поношенного «выходного» костюмчика в рабочий и пошел в поле собирать камни. Собирал их до самой дойки. Сердце у него болело не меньше, чем спина. После он помог мистеру Конвэю доить коров. Мистер Конвэй был единственным знакомым Брайану наемным рабочим, которого называли «мистер». Он говорил, что не станет трудиться на того, кто отказывается звать его мистером. Честное слово, чем он хуже любого из хозяев? Брайану нравился мистер Конвэй; тот походил скорее на опустившегося поэта, нежели на наемного рабочего. У него была копна волнистых темно-рыжих волос, обвислые усы, козлиная бородка и круглые, яркие карие глаза. Он приехал из Новой Шотландии и называл себя «синеносым»[19]. Брайан никак не мог понять почему, ведь нос у мистера Конвэя был совсем не синий. Скорее красный.

После дойки тетя Алетея, высокая, светловолосая, неряшливая женщина, всегда находившая повод поворчать, велела ему сходить в бухту Малой Пятницы и спросить, не продаст ли кто из Сэмов им трески.

– И поторопись, – наказала она. – Не болтайся, где попало, а не то тебя заловит Лунный Человек.