Люси Монтгомери – В паутине (страница 20)

На протяжении десяти лет этот дом был для Джослин просто местом, где она вела свою странную внутреннюю полужизнь-полумечту. Больше ей ничего не было нужно. Но сейчас она вдруг почувствовала к нему непонятное отвращение. Она никогда не любила его. Дом стоял в низине, а ей хотелось ветров и вида с холма. Заходить не хотелось. В окне гостиной Джослин видела свою мать и тетю Рэйчел. Они, как обычно, спорили. Точнее, препирались. Они не умели взять и искренне, как следует поссориться. Ни в той ни в другой не было испанской крови. Джослин знала, что ее ждет, если она войдет: начнут обсасывать весь прошедший день и каким-то образом выставят ее виноватой в том, что не получили чего хотели. Сейчас она бы этого не вытерпела, поэтому обогнула выгон, как будто шла к берегу, и, скрывшись из виду, пробралась через заросли шиповника к двери в кухню и поднялась в свою комнату. Со вздохом облегчения и усталости она опустилась на стул возле открытого окна.

Она вдруг почувствовала усталость, которой никогда прежде не ощущала. Неужели так ей придется жить вечно? Годами она не думала о будущем – у нее просто не было будущего, – не думала ни о чем, кроме странного настоящего, в котором ее тайная любовь горела, словно пламя на алтаре, которое она, как преданная жрица, должна поддерживать до скончания века. Но теперь она задумалась о будущем. О будущем, где она жила бок о бок с двумя пожилыми женщинами, вечно препирающимися, – вредной, скупой теткой и матерью, которая постоянно жаловалась, что она точно рабыня и ее никто не ценит. Милли, беззаботная хохотушка Милли, давно вышла замуж и переехала в другой дом. Тогда Джослин испытала облегчение, потому что Милли считала ее дурой, но теперь она скучала по смеху сестры. Как тихо и мрачно стало вокруг. А на холме Лесной Паутины гуляет ветер. Там всегда было ветрено. Со своего места она видела каждую лощину, каждый склон холма Лесной Паутины в загадочном алом мареве заката. Милая сердцу Лесная Паутина будто бы до сих пор принадлежала ей; так ей казалось, когда она наблюдала, как зимними ночами луна скрывается за заснеженным холмом или как горят осенью звезды над туманными убранными полями. Над холмом проплывало облако – облако, похожее на женщину с длинными, развевающимися влажными волосами. Джослин подумала о Полин Дарк, все еще любившей Хью. Неужели родные Хью действительно хотят, чтобы он получил развод в Америке? Станет ли Полин когда-нибудь хозяйкой Лесной Паутины? Полин, с этой ее тонкой, злой улыбкой. Притворно скромная, как кошка. При мысли об этом на Джослин накатила волна тоски по дому. Лесная Паутина принадлежала ей, ей, хотя она никогда не сможет стать там хозяйкой. Хью никогда – ни за что – не привел бы туда другую женщину. Это было бы святотатством. Джослин вновь задрожала, с горечью осознав, что весна ее жизни давно закончилась. Она уже не молода, и все, что она получила от жизни – это один прохладный, равнодушный поцелуй в щеку, которой с тех пор не касались больше ничьи губы. Но за этот поцелуй она отдала душу.

Тетя Рэйчел вошла, не удосужившись постучать. Она плакала, и узловатый кончик ее длинного носа весь покраснел. Но ей было чем утешиться. Хвала небесам, Мерси Пенхаллоу не получила бутыль тети Бекки с водой из Иордана. Она, Рэйчел Пенхаллоу, была теперь единственной женщиной в клане, кто имел такую воду. Пенни Дарк не в счет. Мужчины толком не знали, что делать с такими святыми вещами.

– Что думаешь о прошедшем дне, Джослин?

– Думаю… о, забавный выдался день, – ответила Джослин.

Тетя Рэйчел вытаращила глаза. Ей этот день показался ужасным, скандальным, но уж никак не забавным.

– Конечно, у нас на самом деле нет шансов заполучить кувшин. Я говорила об этом твоей матери еще до того, как мы туда пошли. А теперь и подавно. Денди Дарк – кузен миссис Конрад. Не будь ты такой взбалмошной… Джослин…

Джослин скривилась, как делала всегда, когда тетя Рэйчел указывала ей на ее поведение. Она ненавидела тетю Рэйчел. Всю жизнь ненавидела. Ее успокаивала лишь мысль о том, что если она захочет, то может страшно унизить тетю Рэйчел. Тетя Рэйчел испытывала жалкую гордость от обладания бутылью с водой из Иордана, одной из тех, что продавал как-то странствующий миссионер, собирая деньги на свою миссию. Из всего клана их купили только она и Теодор Дарк. Бутыль стояла в гостиной на каминной полке. Каждый день тетя Рэйчел благоговейно вытирала с нее пыль.

Однажды, еще маленькой девочкой, Джослин осталась в гостиной одна, дерзко вскарабкалась на стул и взяла в руки священную бутылку. Это была прелестная бутылочка с граненой стеклянной пробкой, а вокруг горлышка тетя Рэйчел любовно повязала голубой атласный бантик. Каким-то образом Джослин выпустила ее из рук. К счастью, бутылка упала на мягкие, пышные, бархатистые розы одного из знаменитых вязаных ковриков миссис Клиффорд и не разбилась. Но пробка выскочила, и, прежде чем объятая ужасом Джослин спрыгнула со стула, бесценная вода из Иордана вытекла из бутылки до последней капли. Поначалу Джослин похолодела от страха. Даже в десять лет она не думала, что в этой воде есть что-либо особенное или святое. Слишком хорошо понимала она насмешливые речи отца по этому поводу. Но она знала, что сделается с тетей Рэйчел. И тут ей в голову пришла хитрая мысль. По счастью, дома никого не было. Она пошла на кухню и осторожно наполнила бутыль водой из кухонного ведра. Выглядело точно так же. Тетя Рэйчел так и не заметила разницы.

Джослин не сказала об этом ни одной живой душе – не столько ради себя, сколько ради тети Рэйчел. Бутыль с водой якобы из Иордана – единственное, что придавало смысл жизни тети Рэйчел. Единственное, что она любила, – ее божество… впрочем, она бы ужаснулась, если бы ей сказали что-либо подобное.

Что касается Джослин, она не могла бы терпеть тетю Рэйчел и ее мученичество, если бы не тайное знание о том, что тетка полностью в ее власти.

– Куда ты положила бутылку с маслом Святого Иакова, когда убирала кладовую? – спросила тетя Рэйчел. – Хочу натереть суставы. Будет дождь. Мне не следовало снимать теплое белье. Тело должно быть прикрыто фланелью до конца июня.

Джослин молча вышла и принесла бутылку с маслом.

Глава 18

Прежде чем войти в дом, Хью Дарк немного постоял, опершись о ворота Лесной Паутины, глядя на черный на фоне мутно-красного неба дом на холме – дом, хозяйкой которого он однажды намеревался сделать Джослин Пенхаллоу. Он показался ему одиноким, словно больше ничего не ждал от жизни. Но это не одинокий покой дома, чья жизнь прожита. Он выглядел нежилым, дерзким, будто обманутым, как если бы у него украли право, данное ему от рождения.

До женитьбы Хью любил вот так стоять и смотреть на свой дом, когда возвращался туда, теша себя мечтами молодого человека. Он представлял, как возвращается к Джослин; постояв немного, прежде чем зайти, он окинул бы взглядом все окна, мерцавшие теплым золотистым светом на фоне зимних сугробов, летнего сада или чарующих, прозрачных, светлых осенних сумерек. Он думал бы о том, что скрывается за каждым окном: гостиная, где для него накрыт ужин, кухня, где ждет его Джослин, возможно, тускло освещенное окно комнаты наверху, где спят малыши. «Она – свет моего дома», – думал бы он. Красавица? Это слово слишком дешево и вульгарно для Джослин. Она красива, словно теплая жемчужина, или звезда, или золотой цветок. И она принадлежит ему. Он бы сидел с ней у алого огня в камине зимними ночами, когда снаружи бушевала метель, или ненастными дождливыми осенними вечерами, проводил бы с ней тайные счастливые часы, когда над Лесной Паутиной выли ветра. Летом он гулял бы с ней в сумерках по саду и целовал ее волосы в нежно-синем сумраке теней.

Уже много лет, возвращаясь к себе, он не смотрел на дом. Он по-своему ненавидел его. Но сегодня чувствовал себя неспокойным и несчастным. Только увидев Джослин, он до конца понял, как пуста его жизнь. Пуста, как этот дом. До сих пор с трудом верилось, что события брачной ночи произошли на самом деле. В то, что ужасное действительно произошло, всегда трудно поверить. Проходят годы, а мы так и не верим, что это правда. Так было и с Хью. Этого просто не может быть. Джослин должна быть в этом доме, должна ждать его возвращения. Если он останется терпеливо стоять у ворот, то увидит, как она в дверях осматривается и ищет его, как на свету, что льется ей в спину, сияет золотом венец ее волос.

Стоит ли разводиться, как советуют мать и сестры? Нет, не стоит. Он в ярости ударил кулаком по столбу. Тогда Фрэнк вернется домой и женится на Джослин. Она не должна достаться ему.

В доме было темно. Наверное, старуха-экономка ушла. Хью угрюмо зашел внутрь – не через парадную дверь, хотя до нее было ближе. Он знал, что эта дверь заперта. Сам запер ее за Джослин в ночь свадьбы и с тех пор ни разу не открывал. Он вошел через кухню и зажег лампу. Хью не находил себе места. Обошел весь дом – пыльный, неприбранный и вправду казавшийся одиноким и недовольным. Стулья хотели, чтобы на них сидели. Зеркала желали отражать прелестные лица. Комнаты мечтали, чтобы в них играли дети. Стены хотели, чтобы от них эхом отскакивал смех. С той самой ночи в доме никто по-настоящему не смеялся. Дом без памяти о смехе – жалкая штука. Наконец Хью вышел в просторную переднюю, где в камине так и лежала зола свадебного огня. Экономке было велено ничего здесь не трогать. Все покрывал толстый слой пыли. Зеркало было повернуто к стене. Хью ненавидел его, потому что однажды в нем отражалось ее лицо, но больше он никогда его не увидит. Часы на каминной полке остановились – остановились той ночью, и с тех пор их больше не заводили. Так время остановилось для Хью Дарка, когда он, глядя на Джослин, понял, что она больше ему не принадлежит.