Люси Монтгомери – В паутине (страница 14)

И вот это произошло.

Что именно произошло, поначалу не осознали ни Донна, ни Питер, но оба поняли: что-то случилось. Питер продолжал смотреть на Донну как завороженный. Что это за странное, прелестное, мрачное создание? Она, несомненно, принадлежит клану, иначе ее бы здесь не было, но он никак не мог ее узнать. Постойте… постойте… какое-то смутное воспоминание соблазнительно мелькало перед ним… то приближаясь, то отдаляясь… Он должен поймать его. Старая церковь в Роуз-Ривер… он, двенадцатилетний мальчишка, сидит на скамье своего отца, а напротив – девочка лет восьми, голубоглазая, черноволосая, с бровями вразлет… малышка, сидящая на скамье Утопленника Джона! Он знал, что должен ненавидеть ее, раз она сидит на той скамье, и потому скорчил ей наглую рожицу. А малышка рассмеялась – рассмеялась! Он ее развеселил. Питер, прежде ненавидевший ее просто так, теперь возненавидел по личным причинам. И продолжал ненавидеть, хотя больше ни разу в жизни не видел – до сего момента. Теперь он смотрел на нее в гостиной тети Бекки. В эту минуту Питер понял, что с ним произошло. Он утратил свободу – более того, оказался во власти этой бледной девушки. Он по уши влюбился в дочь Утопленника Джона и ненавистную вдову Барри Дарка. Поскольку он никогда ничего не делал наполовину, то и влюбиться наполовину он тоже не мог.

У Питера слегка закружилась голова. Какая невероятная штука – взять да заглянуть в окно и увидеть женщину, которую, сам того не зная, ждал всю жизнь. Еще невероятнее – ощутить, как ненависть вдруг растворяется в любви, словно все тело тает. Это сбивает с ног. Питер побоялся возвращаться к перилам, вдруг ноги подкосятся. Он знал – и ему даже не пришлось спорить с собой, – что тем вечером никуда не уедет на поезде из Трех Холмов, и зов амазонских джунглей затих, по крайней мере на время. Питера окутали волшебные тайны. Ему хотелось лишь одного: перемахнуть через подоконник, растолкать всех этих глупых мужчин и женщин, заполонивших комнату, схватить Донну Дарк, сорвать с нее дурацкий траур, который она носила в память о другом мужчине, и унести ее прочь. И он вполне мог бы так поступить – Питер был склонен поступать так, как хотел, – если бы в этот момент не истекли десять минут и тетя Бекки не открыла глаза. Все вздохнули с облегчением, а Питер, обнаружив, что собравшиеся на него смотрят, поплелся обратно к перилам и сел, пытаясь восстановить утраченное душевное равновесие, но перед его мысленным взором осталось лишь нежное, белое, словно ночной мотылек, лицо с глубоко посаженными глазами и копной темных волос. Что ж, он влюбился в Донну Дарк. Питер понял, что силы, управляющие бытием, послали его сюда именно для того, чтобы он влюбился. Сама вечность распорядилась, чтобы именно в тот момент он заглянул именно в то окно. Святые небеса, сколько же лет он бездумно потратил на ненависть к ней! Безнадежный идиот! Слепой, как летучая мышь! Теперь оставалось лишь одно: как можно скорее жениться на ней. Все остальное подождет, но только не это. Даже то, что думает об этом сама Донна, может подождать.

Донна с трудом могла собрать свои мысли. Она поняла, что с ней случилось, не так быстро, как Питер. Она узнала Питера, как только увидела его, отчасти благодаря тому же воспоминанию о нахальном мальчишке в церкви, отчасти по фотографиям в газетах. Хотя на них он был не очень хорош – вполовину не так привлекателен. Питер ненавидел фотографироваться и всегда грозно глядел в камеру – точно на врага. Донна признала в нем своего врага и кого-то еще…

При виде него ее охватила дрожь от неописуемого волнения – а ведь всего несколько мгновений назад ей было так тоскливо, так тяжело, так гадко, что она хотела бы найти в себе силы отравиться.

Наверняка Вирджиния все заметила. Ох, лучше бы он отошел от окна и прекратил пожирать ее глазами. Она знала, что сегодня вечером он уезжает в Южную Америку – слышала, как Нэнси Пенхаллоу говорила об этом миссис Гомер. Донна прижала руку к горлу, словно задыхаясь. Да что с ней такое? Что с того, что Питер Пенхаллоу уезжает в Амазонию или в Конго? Ей, Донне Дарк, безутешной вдове Барри, точно нет до этого никакого дела. Определенно. Какое-то странное, дикое, примитивное существо вдруг без предупреждения завладело ее телом и отчаянно толкало броситься к окну и очутиться в объятиях Питера. И этот совершенно безумный импульс вполне мог бы возобладать над Донной, если бы тетя Бекки не открыла глаза и Питер не скрылся из виду.

Донна резко вздохнула. Звук растворился во всеобщем вздохе, но не укрылся от Вирджинии. Та накрыла руку Донны своей и сочувственно сжала.

– Дорогая, я все видела. Тебе, наверное, было ужасно тяжело. Ты превосходно это перенесла.

– Что… что перенесла? – с глуповатым заиканием спросила Донна.

– То, как этот жуткий Питер Пенхаллоу на тебя таращился! Его глаза чуть ли не пылали ненавистью.

– Ненавистью… ненавистью… о, думаешь, он правда меня ненавидит? – воскликнула Донна.

– Конечно! И всегда ненавидел, с тех пор как ты вышла за Барри. Но тебе больше не придется с ним встречаться, милая. Сегодня вечером он уезжает в какую-то из своих кошмарных экспедиций, так что не беспокойся об этом.

Донна не то чтобы беспокоилась. Ей лишь казалось, что она умрет, если Питер Пенхаллоу вот так возьмет и уедет, не сказав ни слова, не одарив ее ни единым взглядом. Невыносимо! С ним она преодолела бы неизведанные моря… котлы африканских людоедов… она бы… о, что за чушь приходит ей в голову? И что там говорит тетя Бекки?

– Любой, кому за сорок и кто желал бы снова прожить жизнь в точности так, как прожил ее раньше, пускай поднимет руку.

Единственным, кто поднял руку, был Темпест Дарк.

– Храбрец! Или счастливчик. Которое из двух? – насмешливо спросила тетя Бекки.

– Счастливчик, – коротко ответил Темпест.

Так и было. Он провел пятнадцать прекраснейших лет с Уинифред Пенхаллоу и отдал бы все, лишь бы прожить их заново.

– А ты прожила бы жизнь заново, Донна? – с придыханием прошептала Вирджиния.

– Нет… нет!!

Прожить заново годы, когда Питер Пенхаллоу питал к ней ненависть, было бы для Донны невыносимо. На лице Вирджинии отразились горечь и изумление. Подобного ответа она не ожидала. Ей показалось, будто между ней и Донной что-то пробежало – что-то, отчего помутилось сладостное, абсолютное взаимопонимание, всегда царившее между ними. Они часто говорили, что им не нужны слова, что они могут читать мысли друг друга. Но сейчас Вирджиния не могла прочесть мысли Донны. Может, это и к лучшему. Она с тревогой подумала, не началось ли уже действие завещанного тетей Бекки опала.

– Итак, приступим к делу, – объявила тетя Бекки.

«Хвала свиньям!» – с жаром подумал Утопленник Джон.

Тетя Бекки злорадно оглядела комнату. Она, как могла, откладывала развлечение. Довела их до нужного состояния. Все, кроме тех немногих, кто был неуязвим перед ее ядом и к кому как раз поэтому она не испытывала презрения, были взволнованы и возмущены. Только посмотрите на них: чуть не подпрыгивают на стульях, глаза вытаращили, от желания получить кувшин готовы разорвать любого, кому он достанется. Думают, что через несколько минут услышат имя счастливчика. Но услышат ли? Тетя Бекки усмехнулась. У нее в запасе был еще один патрон.

Глава 11

– Все вы умираете от желания узнать, кто же получит кувшин, – сказала она, – но пока вы этого не узнаете. Я действительно собиралась сегодня сообщить, кому намерена его оставить, но у меня появилась идея получше. Я решила на ближайший год оставить кувшин попечителю. В последний день октября следующего года, только тогда и ни днем ранее, вы узнаете, кому он достанется.

Наступившую тишину нарушил смех Стэнтона Гранди.

– Продано! – кратко выразился он.

– Кто попечитель? – хрипло спросил Уильям И. Он знал, кто должен быть попечителем.

– Денди Дарк. Он единственный из всех, кого я когда-либо знала, умеет хранить тайну. Поэтому я его и выбрала.

Все взоры обратились на Роберта Дарка. Оказавшись в центре внимания, тот смущенно заерзал на стуле. Его кандидатура ни у кого не вызвала одобрения. Денди Дарк был никем, его прозвище осталось с тех времен, когда он и правда был денди, но теперь никому бы и в голову не пришло назвать так толстого, неопрятного старика с двойным подбородком, нечесаными волосами и обрюзгшими, дряблыми щеками. Только маленькие, глубоко посаженные, похожие на черные бусинки глаза, казалось, оправдывали мнение тети Бекки о его умении хранить тайны.

– Денди назначается единственным исполнителем моей воли и хранителем кувшина до последнего дня октября следующего года, – повторила тетя Бекки. – Это все, что вам, всем прочим, положено об этом знать. Я не скажу, как вопрос решится потом. Возможно, я оставлю Денди запечатанный конверт с именем наследника. В таком случае Денди может знать имя, а может и нет. А возможно, что в том же конверте я оставлю указания, что наследник должен быть выбран с помощью жребия. Или же наделю Денди властью самому решать, кто получит кувшин, учитывая мое мнение и предрассудки по поводу тех или иных людей или вещей. На случай если я выберу последний вариант, вам всем стоит отныне следить за собой. Возможно, кувшин не достанется тому, кто старше определенного возраста, или тому, кто до сих пор холост, тогда как, по моему мнению, должен быть женат, или же тому, кто слишком часто женился. Возможно, он не достанется тому, чьи привычки мне не по душе. Или тому, кто слишком много ссорится или тратит время не пойми на что. Или тому, кто слишком любит сквернословить или пить. Или кому-то чересчур лживому, бесчестному или надменному. Всегда терпеть не могла, когда кто-то разбрасывался деньгами, даже если это не мои деньги. Может, кувшин не достанется тому, у кого совсем нет дурных привычек и кто никогда не совершал ничего постыдного… – Взгляд в сторону безупречного Уильяма И. – Не достанется он и тому, кто не доводит до конца ни одного начинания или пишет плохие стихи. С другой стороны, вероятно, ничего из вышеперечисленного никак не повлияет ни на мое решение, ни на решение Денди. Ну, а если все решит жребий, то, конечно, совсем не важно, что вы делаете и чего не делаете. В конце концов, кувшин может попасть к тому, кто вообще живет не на острове. Вот теперь вы знаете все, что вам положено узнать.