Люси Монтгомери – В паутине (страница 13)

Раздался хор смешков различных тембров, среди которых, подобно землетрясению, прогремел смех Утопленника Джона. В голове Пенни роились не менее богохульные мысли, чем у всех остальных. Всего-то крошечная оговорка, вызванная волнением от публичного выступления, из-за которой соболезнования прозвучали как благодарность, – теперь это будут припоминать ему вечно. А ведь сама тетя Бекки только что призналась, что почти всю жизнь любила мужчину, который не был ее мужем. Вот же старая скандалистка!

Мерси Пенхаллоу вздохнула. Она бы не отказалась от воды из Иордана. У Рэйчел Пенхаллоу была такая, и Мерси всегда ей завидовала. Благословенно жилище, в котором есть вода из Иордана. Тетя Бекки услышала вздох и посмотрела на Мерси.

– Мерси, – как бы невзначай сказала она, – помнишь, как ты на серебряной свадьбе Стэнли Пенхаллоу подала забытый пирог после того, как все уже закончили есть?

Но Мерси не боялась тетю Бекки. В ней тоже горел огонь.

– Да, помню. Ну, а вы, тетя Бекки, помните, как впервые после свадьбы зарезали курицу, зажарили ее со всеми потрохами и в таком виде подали на стол?

Никто не посмел рассмеяться, но все были рады, что Мерси хватило храбрости напомнить об этом. Тетя Бекки невозмутимо кивнула.

– Да, и я помню, как от нее несло! У нас еще и гости были. По-моему, Теодор так до конца и не простил меня. Я думала, об этом забыли много лет назад. Забывается ли что-то когда-нибудь? Возможно ли когда-нибудь загладить вину? Мое почтение, Мерси, но я должна еще кое с кем поквитаться. Юниус Пенхаллоу, помнишь ли ты – раз уж Мерси начала ворошить прошлое, – как напился на собственной свадьбе?

Юниус Пенхаллоу отчаянно побагровел, но не стал ничего отрицать. Какой смысл оправдываться, сидя рядом с миссис Юниус, – ведь утром в день венчания он так перепугался, что без выпивки ему не хватило бы смелости пойти до конца? С тех пор он больше не пил, и теперь, когда он стал старейшиной прихода и прославился принципиальной трезвостью, ему тяжело было вспоминать о том случае.

– Среди нашей родни я не единственный, кто когда-либо напивался, – осмелился пробормотать он, невзирая на мысли о кувшине.

– Конечно, нет. Взять, к примеру, Артемаса. Помнишь, Артемас, как однажды вечером ты явился в церковь в одной ночной сорочке?

Артемас, высокий парень с широкой костью и рыжими волосами, был в тот день слишком пьян, чтобы это помнить, но всегда рыдал от смеха, когда ему напоминали об этом случае. Он считал свою выходку отменной шуткой.

– Вам бы поблагодарить меня, что на мне хоть что-то было, – усмехнулся он.

Миссис Артемас желала себе смерти. То, что Артемасу казалось шуткой, для нее было трагедией. Она никогда не забудет – не сможет забыть – унижение, испытанное тем ужасным вечером. Она простила Артемасу некие нарушения брачных обетов, о которых все знали. Но случай с сорочкой не простит никогда. Будь на нем пижама, было бы не так ужасно. Но в те дни о пижамах никто не знал.

Тетя Бекки вцепилась в миссис Конрад Дарк.

– Тебе я отдаю мои серебряные солонки. Мать Алека Дарка подарила их мне на свадьбу. Помнишь, как вы с миссис Клиффорд поссорились из-за Алека Дарка и она влепила тебе пощечину? А Алек в результате не достался ни одной из вас. Ну-ну, не станем тревожить призраков. Все давно мертво и похоронено, как мой роман с Кросби.

(«Как будто у нас был роман», – жалобно подумал Кросби.)

– Мои напольные часы достанутся Пиппину. Миссис Дигби Дарк думает, что они должны отойти ей, потому что их мне подарил ее отец. Но нет. Фанни, помнишь, как однажды ты дала мне почитать книгу, в которую сунула религиозную брошюру? Знаешь, что я с ней сделала? Использовала для завивки волос. Я так и не простила тебе это оскорбление. Брошюра, ну надо же! Зачем мне брошюры?

– Вы… не были членом церковной общины, – чуть не плача пролепетала миссис Дигби.

– Нет. И сейчас не являюсь. Мы с Теодором все спорили, в какую церковь ходить. Я хотела в Роуз-Ривер, а он – в Бэй-Сильвер. А после его смерти посещать церковь в Роуз-Ривер казалось своего рода неуважением к его памяти. К тому же я была так стара, что это показалось бы странным. Жениться и выбирать церковь надо в юности. Но я добрая христианка, ничем не хуже других… Наоми Дарк.

Наоми, обмахивавшая веером Лоусона, вздрогнула, когда тетя Бекки выстрелила ее именем, и подняла голову.

– Тебе достанется веджвудский чайник. Милая вещица. Рисунок в виде капустного листа, с золотым блеском. Единственная вещь, которую мне жаль отдавать. Мне его подарила Летти – она купила его в городе на распродаже на свое первое квартальное жалованье. Небось вы все забыли Летти? Со дня ее смерти прошло сорок лет. Будь она жива, ей бы сейчас было шестьдесят, как тебе, Фанни. О, знаю, ты не признаешь, что тебе больше пятидесяти, но вы с Летти родились с разницей в три недели. Забавно представлять Летти шестидесятилетней – она всегда была такой юной, самой юной из всех, кого я знала. Всегда удивлялась, как мы с Теодором умудрились произвести ее на свет. Ей не могло исполниться шестьдесят, вот почему ей пришлось умереть. В конце концов, так лучше. Мне больно, что она умерла, но думаю, было бы больнее видеть ее шестидесятилетней – морщинистой, увядшей, седой, – мою прелестную Летти, похожую на розу, лепестками которой играет легкий ветерок. Помните ее золотистые волосы – такие живые волосы? Береги ее чайник, Наоми. Что ж, мои ценности закончились – все, кроме кувшина. Я немного устала, мне нужно передохнуть, прежде чем займусь этим. Попрошу вас посидеть десять минут в полной тишине и подумать над вопросом, который я намерена задать всем, кто старше сорока. Многие ли из вас хотели бы заново прожить свою жизнь, появись у них такая возможность?

Глава 10

Очередная прихоть тети Бекки! Все по возможности безропотно смирились с нею. Однако десятиминутное молчание иной раз длится дольше века. Тетя Бекки лежала спокойно, словно во сне. Амбросина была поглощена созерцанием своего бриллиантового кольца. Хью размышлял о той ночи, когда состоялась его свадьба. Маргарет пыталась сочинить строфу нового стихотворения. Утопленник Джон обратил внимание на свои новые сапоги – неудобные и очень тесные – и с беспокойством вспомнил о новом помете поросят. Он должен быть дома и ухаживать за ними. Дядя Пиппин раздраженно гадал, что же так развеселило этого Гранди. Знай дядя Пиппин, что Гранди воображал себя Господом Богом, правильно устраивавшим все эти запутанные жизни, и безмерно этим наслаждался, он оскорбился бы еще сильнее. Мюррей Дарк пожирал глазами Тору, а та была невозмутима и будто светилась изнутри. Гэй начала мысленно выбирать девочек, которые будут держать букеты во время ее венчания. Крошка Джилл Пенхаллоу и малютка Крисси Дарк. Обе такие очаровательные. Пусть наденут желтый с розовым креп и возьмут в руки корзиночки с розовыми и желтыми цветами – розами или хризантемами, в зависимости от времени года. Палмер Дарк в своем воображении с наслаждением представлял, как ударит Гомера Пенхаллоу. Старик Кросби крепко заснул, старик Миллер слегка задремал. Мерси Пенхаллоу сидела неподвижно и проклинала Вселенную. Многие из собравшихся уже испытали обиду и разочарование; нервы были напряжены до предела; когда Юниус Пенхаллоу откашлялся, звук показался богохульством.

«Еще две минуты, и я завою, точно волчица!» – подумала Донна Дарк.

Ей вдруг стало невыносимо тошно – и от всей родни в целом, и от собственного тоскливого существования. Ради чего она вообще живет? Ее жизнь похожа на пустой, не выцветший квадрат на стене, где когда-то висела картина. Бессмысленная жизнь – глупая карусель сплетен, яда и злобных насмешек. Эта комната битком набита людьми, готовыми вцепиться друг другу в глотку из-за старого кувшина с отбитым носиком и кучки жалких вещиц. Она забыла, что пришла сюда, не меньше других желая получить кувшин, и нетерпеливо спросила себя: произойдет ли с ней когда-либо хоть что-то приятное, интересное или волнительное? Ее вдруг одолела жажда странствий, подобная той, что в молодые годы охватила Утопленника Джона. Ей хотелось иметь крылья, огромные, размашистые крылья, чтобы улететь в закат, пронестись над волнами, вступить в схватку с ветрами, воспарить к звездам… иными словами, сделать все то, чего никогда не делали члены ее высокомерного, процветающего, трезвомыслящего клана домоседов. Она восстала против целого образа жизни. Возможно, тайной причиной волнения Донны в тот момент был просто недостаток кислорода в комнате. Но в эту минуту звезды сошлись.

Внезапно повисшая долгая тишина – ни звуков, ни шорохов, ни какого бы то ни было движения в комнате – сначала привлекла внимание, а потом вызвала беспокойство у тех, кто оставался на веранде. Питер, всегда удовлетворявший любопытство, как только оно у него возникало, соскочил с перил, подошел к открытому окну и заглянул в комнату. Первым, что он увидел, было недовольное лицо Донны Дарк, сидевшей возле противоположного окна, куда из сада падала тень высокой сосны. Изумрудный полумрак делал ее блестящие волосы еще темнее и усиливал блеск раскосых синих глаз. Она повернулась в сторону Питера, как раз когда он положил руки на подоконник и наклонился. Настал один из тех моментов, что потом не забываются до конца жизни. Их глаза встретились – глаза Донны в обрамлении густых темных ресниц, неспокойные и мятежные под бровями вразлет, и глаза Питера – серые, удивленные, оттененные озадаченно нахмуренными бровями.