Люси Монтгомери – Голубой замок (страница 39)
– Но… – все еще сомневалась миссис Фредерик, – он… он… о нем рассказывают ужасные вещи.
– Все это слухи и выдумки, слухи и выдумки. Для меня всегда было загадкой, почему люди так стремятся придумывать и распространять клевету про тех, о ком ничего не знают. Не понимаю, отчего вы так много внимания обращаете на сплетни и слухи. Люди негодуют просто потому, что он не захотел смешиваться с толпой. Когда они с Валенсией приходили в магазин, я был приятно удивлен, обнаружив, что он оказался приличным парнем. И я повсюду пресекал эти россказни.
– Но однажды его видели в Дирвуде мертвецки пьяным, – пискнула кузина Стиклс. Сомнительный, но все же аргумент, чтобы убедить в обратном.
– Кто видел? – агрессивно потребовал ответа дядя Бенджамин. – Кто видел? Старик Джемми Стренг рассказывал, что видел его. Я бы не поверил ни единому слову Джемми Стренга, даже если бы тот говорил под присягой. Он сам частенько напивается так, что едва держится на ногах. Он сказал, что видел Снейта пьяным, лежащим на скамейке в парке. Фи! Редферн спал там. Пусть вас это не беспокоит.
– Но его одежда… и эта ужасная машина, – неуверенно пробормотала миссис Фредерик.
– Эксцентричность гения! – продекларировал дядя Бенджамин. – Помните, Досс сказала, что он – Джон Фостер. Я не слишком разбираюсь в литературе, но слышал, как лектор из Торонто говорил, что книги Джона Фостера вывели Канаду на литературную карту мира.
– Я… полагаю… мы должны простить ее, – сдалась миссис Фредерик.
– «Простить ее!» – фыркнул дядя Бенджамин. Амелия действительно невероятно глупая женщина. Неудивительно, что бедняжка Досс так устала и заболела, живя с нею. – Ну да, думаю, нам лучше ее простить. Вопрос в том, простит ли нас Снейт!
– А что, если она будет настаивать на своем намерении уйти от него? Ты не представляешь себе, насколько упрямой она может быть, – сказала миссис Фредерик.
– Оставь это мне, Амелия. Оставь все мне. Вы, женщины, уже достаточно напутали. Все дело испорчено от начала и до конца. Если бы ты, Амелия, хоть чуть-чуть побеспокоилась много лет назад, она бы вот так не свернула с пути. Просто оставь ее в покое, не приставай с советами и вопросами, пока она сама не захочет разговаривать. Ясно, что она в панике сбежала от него – испугалась, как бы он не разозлился, чувствуя себя одураченным. И как этот Трент осмелился рассказать ей такую байку! Потому-то люди и избегают врачей. Нет-нет, мы не должны жестоко винить ее, бедное дитя. Редферн придет за нею. А если нет, я поймаю его и поговорю как мужчина с мужчиной. Может, он и миллионер, но Валенсия как-никак урожденная Стирлинг! Он не может отказаться от нее только из-за ошибочного диагноза. Вряд ли он этого хочет. Досс немного перенервничала. Господи, я должен привыкнуть называть ее Валенсией. Она больше не дитя. А теперь запомни, Амелия: ты должна быть с ней доброй и сочувствующей.
Он требовал от миссис Фредерик невозможного, тем не менее она постаралась. Когда ужин был готов, поднялась наверх и спросила Валенсию, не хочет ли та выпить чашку чая. Валенсия, лежавшая в кровати, отказалась. Она просто хотела, чтобы ее оставили в покое на какое-то время. И миссис Фредерик ушла. Даже не напомнила Валенсии, что та попала в сложное положение из-за недостатка дочерней любви и послушания. Но кто же говорит подобные вещи невестке миллионера?
Глава XLI
Валенсия с тоской оглядела свою старую комнату. Ее спальня тоже совершенно не изменилась, мешая поверить в реальность всего случившегося с тех пор, как она спала здесь в последний раз. Было даже что-то возмутительное в этой неизменности. В том, что королева Луиза все так же сходила по ступеням и никто не впускал в дом мокнущего под дождем щенка. И никуда не делись рулонная штора из фиолетовой бумаги, зеленоватое зеркало, мастерские с аляповатой рекламой за окном и станция с непременными бродягами и вертлявыми девицами.
Прежняя жизнь поджидала ее здесь, словно людоед, который в предвкушении сглатывает слюну и облизывает пальцы. Чудовищный страх вдруг охватил Валенсию. Стоило ей с наступлением ночи раздеться и лечь в постель, как благодатное оцепенение покинуло ее, уступив место горестным мыслям и терзаниям по острову под звездным небом. Огни костров. Все их домашние шуточки, фразы и перепалки. Коты. Мерцающий свет сказочных островов. Лодки, скользящие по водам Мистависа волшебным утром. Белые стволы берез, светящиеся среди темных сосен, словно тела прекрасных женщин. Зимние снега и розово-красные огни заката. Озеро, напившееся лунного света. Все радости утраченного рая. Она не позволит себе думать о Барни. Только о мелочах. Мыслей о Барни ей не вынести.
И тем не менее она думала о нем, болела им. Скучала по его объятиям, по касанию его щеки к ее лицу, по словам, что он шептал ей. Она перебирала мысленно все его дружеские взгляды, остроты и шутки, скромные похвалы, заботливые жесты. Перебирала, как драгоценности, не пропуская ничего с первой их встречи. Только воспоминания у нее и остались. Она закрыла глаза и взмолилась: «Позволь мне сохранить их все, Боже! Не забыть ни одного!»
Хотя лучше было бы забыть… Забыть все. Особенно Этель Трэверс, эту белокожую, черноглазую ведьму, которая приворожила Барни. Которую он до сих пор любит. Разве он не говорил, что никогда не меняет своих решений? Она ждет его в Монреале и будет подходящей женой для богача и знаменитости. Барни, конечно, женится на ней, как только получит развод. Ненависть к ней и зависть жгли Валенсию изнутри. Это Этель Барни признался в любви. И Валенсия представляла себе, как он произносит: «Я люблю тебя», как темнеют его синие глаза. Этель Трэверс знает. И Валенсия не могла простить ей этого знания, внушавшего жгучую зависть.
«Но у нее никогда не будет тех часов в Голубом замке, – утешала себя она. – Они все мои». Разве стала бы Этель варить земляничный джем, или танцевать под скрипку Абеля, или жарить на костре бекон для Барни? Этель никогда не появится в убогой хижине на Мистависе.
Что делает сейчас Барни? Что думает, чувствует? Вернулся ли домой? Нашел ли ее письмо? До сих пор сердится на нее? Или немного ее жалеет? Может, лежит на их кровати, глядя на бурный Миставис и слушая стук дождя по крыше? Или все еще бродит по лесу, злясь на ловушку, в которую угодил? Испытывая ненависть? Вскочив с кровати, она заметалась по комнате. Неужели никогда не придет конец этой ужасной ночи? Но что может принести утро? Старую жизнь, лишенную прежнего покоя, с новыми воспоминаниями, новыми желаниями, новыми терзаниями.
«Ну почему, почему я не могу умереть?»
Глава XLII
На следующий день часы еще не пробили двенадцать, как жуткий старый автомобиль прогромыхал по улице Вязов и остановился напротив кирпичного дома. Из машины выскочил мужчина без шляпы и ринулся вверх по ступенькам. Звонок зазвенел, как никогда прежде, неистово и громко. Звонивший требовал, а не просил впустить его. Дядя Бенджамин, спеша к двери, издал сдавленный смешок. Он только что «заскочил», чтобы справиться о самочувствии дорогой Досс. То есть Валенсии… Дорогая Досс… Валенсия, как ему сообщили, по-прежнему была печальна. Спустилась к завтраку, но ничего не съела и вернулась в свою комнату. Ни с кем не разговаривала и была оставлена в покое.
– Очень хорошо. Редферн уже сегодня будет здесь, – объявил дядя Бенджамин.
И вот теперь он закрепил за собой репутацию пророка: Редферн явился, собственной персоной.
– Моя жена здесь? – спросил тот дядю Бенджамина без всяких предисловий.
Дядя широко улыбнулся:
– Мистер Редферн, я полагаю? Очень рад познакомиться с вами. Да, ваша непослушная девочка здесь. Мы…
– Я должен ее увидеть, – грубо оборвал его Барни.
– Конечно, мистер Редферн. Проходите. Валенсия спустится через минуту.
Он провел Барни в гостиную и удалился в другую комнату, к миссис Фредерик.
– Поднимись и позови Валенсию. Ее муж здесь.
Впрочем, сомневаясь, что Валенсия на самом деле спустится – через минуту или вообще, – дядя Бенджамин на цыпочках последовал за миссис Фредерик и остался подслушивать в коридоре.
– Валенсия, дорогая, – мягко объявила миссис Фредерик, – твой муж в гостиной, спрашивает тебя.
– О мама. – Валенсия, сидевшая у окна, поднялась и стиснула руки. – Я не могу его видеть… не могу! Пусть уходит…
– Скажи ей, – прошипел дядя Бенджамин в замочную скважину, – что Редферн не уйдет, пока не увидит ее. Так он заявил.
Редферн не говорил ничего подобного, но дядя Бенджамин посчитал, что подобные ультиматумы вполне в его духе. Валенсия знала, что это так, и поняла, что ей придется спуститься.
Она даже не взглянула на дядю Бенджамина, проходя мимо него по коридору, но ему было все равно. Потирая руки и хихикая, он отправился на кухню, где весело поинтересовался у кузины Стиклс:
– Что общего между хорошими мужьями и хлебом?
Кузина Стиклс спросила «что?».
– Женщины нуждаются и в том и в другом, – просиял дядя Бенджамин.
Валенсия выглядела не лучшим образом, когда вошла в гостиную. Бессонная, мучительная ночь оставила свой отпечаток на ее лице. К тому же на ней было старое, ужасное платье в сине-коричневую клетку, потому что все свои новые наряды она оставила в Голубом замке. И тем не менее Барни рванул через комнату и обнял ее.