Люси Монтгомери – Голубой замок (страница 38)

Она положила письмо в конверт, надписала на нем: «Барни» – и оставила на столе. Сверху поместила жемчужное ожерелье. Будь жемчуг искусственным, Валенсия сохранила бы его в память о чудесном годе. Но не могла же она хранить подарок стоимостью в пятнадцать тысяч долларов от человека, который женился на ней из жалости и которого она покидала? Было больно отказываться от милой игрушки. Она чувствовала, что вещь эта особенная. Валенсия еще не осознала до конца, что уходит. Мучительное знание скрывалось пока на задворках души, холодное, бесчувственное. Оживи оно сейчас, Валенсия содрогнулась бы и потеряла сознание…

Она надела шляпку, машинально покормила Везунчика и Банджо. Заперла дверь и старательно спрятала ключ в дупле старой сосны. Затем покинула остров на моторке. Недолго постояла на берегу, глядя на Голубой замок. Дождь еще не начался, но небо потемнело, а Миставис стал серым и угрюмым. Маленький дом под соснами наводил жалость. Разграбленная шкатулка с драгоценностями, потухшая лампа.

«Я больше никогда не услышу песен ночного ветра над Мистависом», – подумала Валенсия и чуть не рассмеялась. Подумать только, что подобная мелочь может задеть ее в такой момент.

Глава XL

Перед дверью кирпичного дома на улице Вязов она помедлила. Валенсия чувствовала, что должна постучаться, словно чужая. Ее розовый куст, рассеянно заметила она, был весь усыпан цветами. Фикус стоял на привычном месте, возле парадной двери. Мгновенный ужас охватил ее при мысли о жизни, к которой она возвращалась. Тем не менее Валенсия открыла дверь и вошла. «Интересно, как чувствовал себя блудный сын по возвращении под отцовский кров? Как дома?» – подумала она.

Миссис Фредерик и кузина Стиклс сидели в гостиной. С ними был дядя Бенджамин. Все трое в недоумении уставились на Валенсию, с первого взгляда угадав, что случилось неладное. Перед ними стояла не нахальная грубиянка, посмеявшаяся над родней прошлым летом в этой самой комнате. Это была другая женщина, с серым лицом и глазами жертвы, пережившей смертельный удар.

Валенсия безразлично огляделась. До чего же сильно изменилась она сама, и как мало – эта комната. Те же картины на стенах. Маленькая сирота преклоняет колени в бесконечной молитве перед кроватью, рядом с черным котенком, что никогда не вырастет во взрослую кошку. Никогда не поменяет позицию британский полк в сражении при Катр-Бра с серой гравюры по металлу. И ее отец, которого она никогда не видела, навеки останется мальчиком на увеличенной и отретушированной, туманной фотографии. Всё на прежних местах. На подоконнике зеленые плети традесканции все так же низвергаются водопадом из старого гранитного горшка. Все тот же искусно сделанный, но ни разу ничем не наполненный кувшин стоял в том же углу буфета. Голубые с золотом вазы, подаренные матери к свадьбе, гордо высились на каминной полке, охраняя бесполезные фарфоровые часы, что никогда не заводились. Стулья стояли на тех же местах. Мать и кузина Стиклс, как и прежде, встретили ее недобрым молчанием.

Валенсии пришлось заговорить первой.

– Вот я и пришла домой, мама, – устало обронила она.

– Вижу, – холодно ответила миссис Фредерик, которая успела смириться с отсутствием Валенсии.

Признаться, она и думать забыла о дочери. Заново устроила и организовала свою жизнь, изгнав воспоминания о неблагодарном, непослушном ребенке. Вернула себе прежнее положение в обществе, которое, закрывая глаза на существование смутьянки, сочувствовало ее бедной родительнице, если можно считать сочувствием сдержанные перешептывания и реплики в сторону. По правде говоря, меньше всего миссис Фредерик хотела, чтобы Валенсия вернулась. Не желала ни видеть ее, ни слышать о ней вновь.

И вот пожалуйста, явилась! С длинным шлейфом трагедий, позора и скандала, что тянулся за ней.

– Итак, я вижу, – повторила миссис Фредерик. – Можно спросить почему?

– Потому что… я… я не умру, – хрипло ответила Валенсия.

– Храни меня Господь! – воскликнул дядя Бенджамин. – Кто тебе сказал, что ты умрешь?

– Полагаю, – злорадно добавила кузина Стиклс, которая тоже не желала возвращения Валенсии, – полагаю, ты узнала, что у него есть другая жена, как мы и думали.

– Нет. Но лучше бы была, – вздохнула Валенсия.

Она не чувствовала особой боли, лишь сгибалась под неподъемным грузом усталости. Скорей бы покончить с объяснениями и оказаться одной в своей старой уродливой комнате. Просто одной! Костяной стук, с которым бусины на вышитых рукавах материнского платья касались подлокотников плетеного кресла, почти сводил ее с ума. Ничто на свете ее не волновало, но этот тихий настойчивый стук был невыносим.

– Мой дом, как я и говорила, всегда открыт для тебя, – холодно процедила миссис Фредерик. – Но прощения от меня не жди.

Валенсия невесело рассмеялась.

– Меня это очень мало волнует, потому что я сама себя не смогу простить, – отозвалась она.

– Да проходи ты, проходи! – раздраженно поторопил дядя Бенджамин, втайне довольный тем, что вновь обрел власть над Валенсией. – Хватит с нас тайн. Что произошло? Почему ты покинула этого парня? Не сомневаюсь, что по важной причине, но какой?

И Валенсия рассказала, коротко и без утайки всю свою историю:

– Год назад доктор Трент сказал, что у меня стенокардия и мне недолго осталось. Я хотела… немного… пожить по-настоящему, прежде чем умру. Потому и ушла. Потому вышла замуж за Барни. А теперь оказалось, что это ошибка. С моим сердцем ничего серьезного. Я должна жить, а Барни женился на мне из жалости. Поэтому мне пришлось уйти, освободить его.

– Боже мой! – воскликнул дядя Бенджамин.

– Ах, Досс… – всхлипнула кузина Стиклс, – если бы ты доверяла своей матери…

– Да-да, знаю, – нетерпеливо оборвала ее Валенсия. – Что толку говорить об этом сейчас? Я не могу вернуть этот год. Бог знает, как я желала бы этого. Я обманом заставила Барни жениться на мне, а он на самом деле Бернард Редферн. Сын доктора Редферна из Монреаля. Отец хочет, чтобы Барни вернулся к нему.

Дядя Бенджамин издал странный звук. Кузина Стиклс отняла от глаз носовой платок с траурной, черной каймой и уставилась на Валенсию. Каменно-серые глаза миссис Фредерик блеснули.

– Доктор Редферн… Не тот ли, что придумал фиолетовые пилюли? – спросила она.

Валенсия кивнула.

– А еще он – Джон Фостер, автор всех этих книг о природе.

– Но… но… – миссис Фредерик разволновалась (явно не от мысли, что приходится тещей Джону Фостеру), – доктор Редферн – миллионер!

Дядя Бенджамин хлопнул себя по губам.

– Бери выше, – сказал он.

– Да, – подтвердила Валенсия. – Барни ушел из дома несколько лет назад, из-за… неприятностей… разочарования. Теперь он, скорее всего, вернется. Поэтому, как вы понимаете, и мне пришлось вернуться домой. Он не любит меня. Я не могу держать его в ловушке, куда завлекла обманом.

Дядя Бенджамин преобразился, весь воплощенное лукавство:

– Он так сказал? Он хочет избавиться от тебя?

– Нет. Я не видела его, после того как все узнала. Но говорю же вам: он женился на мне из жалости, потому что я попросила его. Он думал, что это ненадолго.

Миссис Фредерик и кузина Стиклс порывались что-то сказать, но дядя Бенджамин махнул на них рукой и зловеще нахмурился. Этот его жест и хмурая мина словно говорили: «Я сам займусь этим». Он обратился к Валенсии:

– Ладно-ладно, дорогая, поговорим об этом позже. Видишь, мы еще не всё до конца поняли. Как и сказала кузина Стиклс, тебе следовало бы больше доверять нам. Позже… осмелюсь сказать, мы найдем выход из положения.

– Вы думаете, Барни сможет легко получить развод, да? – загорелась надеждой Валенсия.

Дядя Бенджамин помолчал, жестом остановив вопль ужаса, трепещущий на губах миссис Фредерик.

– Доверься мне, Валенсия. Все образуется само собой. Расскажи мне, Досси. Ты была там счастлива, в Чащобе? Сн… мистер Редферн был добр к тебе?

– Я была очень счастлива, и Барни был очень добр ко мне, – тоном примерной ученицы произнесла Валенсия, словно отвечая зазубренный урок. И вспомнила, как в школе, изучая грамматику, невзлюбила глаголы прошедшего времени и совершенного вида. Они всегда звучали слишком пафосно. «Я была» – все прошло и закончилось.

– Не беспокойся, девочка. – Удивительно, до чего по-отечески звучал голос дяди Бенджамина! – Семья не даст тебя в обиду. Мы подумаем, что можно сделать.

– Спасибо, – вяло поблагодарила Валенсия. Разве это не благородно с его стороны? – Можно мне пойти наверх и немного полежать? Я… я… устала.

– Конечно ты устала. – Дядя Бенджамин мягко похлопал ее по руке, очень мягко. – Ты измучена и расстроена. Пойди приляг, разумеется. Увидишь все в другом свете, когда выспишься. – И он раскрыл перед нею дверь, а когда она проходила, прошептал: – Как вернее всего удержать любовь мужчины?

Валенсия робко улыбнулась. Что поделать, она вернулась к старой жизни, к старым веригам.

– И как? – смиренно, как прежде, спросила она.

– Не отдавать ее, – с усмешкой ответил дядя Бенджамин, закрыл за нею дверь и потер руки. Потом кивнул и таинственно улыбнулся. – Бедняжка Досс! – патетически провозгласил он.

– Ты на самом деле считаешь, что Снейт… может быть сыном доктора Редферна? – выдохнула миссис Фредерик.

– Не вижу причин сомневаться. Она говорит, что доктор Редферн был здесь. Этот человек богат, как свадебный торт, Амелия. Я всегда верил, что в Досс что-то есть. Что-то большее, чем все считали. Ты слишком во многом ограничивала ее, подавляла. У нее никогда не было шанса показать себя. А теперь она заполучила в мужья миллионера.