Люси Монтгомери – Голубой замок (страница 37)
– Сам хотел бы знать, моя дорогая. Полагаю, просто глупая ссора. Берни удрал, исчез. Написал мне с Юкона. Сообщил, что помолвка разорвана и он не вернется. Что не надо искать его, потому что он не вернется никогда. Я и не стал. Какой был в том толк? Я знал Берни. Я продолжал зарабатывать деньги, потому что больше делать мне было нечего. Но я был так одинок. Жил ради его редких, коротких писем. С Клондайка, из Англии, Южной Африки, Китая – отовсюду. Думал, в один прекрасный день он вернется к своему одинокому старому папе. Шесть лет назад он перестал писать. Я ничего не знал о нем до прошлого Рождества.
– Он написал?
– Нет. Выписал чек на пятнадцать тысяч долларов, которые снял со своего банковского счета. Управляющий банком – мой приятель, один из крупных акционеров моей компании. Он обещал известить меня, как только Берни выпишет чек, на любую сумму. У него на счету лежали пятьдесят тысяч долларов. Ни разу не брал ни цента до последнего Рождества. Чек был отоварен у Эйнсли, в Торонто…
– У Эйнсли?
Валенсия, словно со стороны, услышала, как повторяет эту фамилию. На ее туалетном столике лежал футляр с торговой маркой Эйнсли.
– Да. Это крупная ювелирная фирма. Подумав немного, я решил найти Берни. Имел на то особую причину. Пора ему бросать странствия и взяться за ум. Эти пятнадцать тысяч подсказали мне: что-то витает в воздухе. Управляющий связался с Эйнсли – он с ними в родстве через жену – и узнал, что Бернард Редферн купил жемчужное ожерелье и оставил адрес: почтовый ящик четыреста сорок четыре, Порт-Лоуренс, Маскока, Онтарио. Сначала я хотел написать. Затем решил дождаться, когда дороги подсохнут, и приехать. Не любитель строчить письма. Выехал из Монреаля. Вчера прибыл в Порт-Лоуренс. Справился на почте. Там сказали, что ничего не знают про Бернарда Снейта Редферна, но некий Барни Снейт арендует у них почтовый ящик. Живет на острове, далеко от Порта. И вот я здесь. Но где же Берни?
Валенсия потрогала свое ожерелье. Значит, она носит на шее пятнадцать тысяч долларов. А она беспокоилась, может ли Барни позволить себе пятнадцать долларов. Внезапно она рассмеялась прямо в лицо доктору Редферну.
– Простите. Это так… забавно, – пробормотала бедная Валенсия.
– Разве? – усомнился доктор Редферн, неспособный в полной мере оценить иронию ситуации. – Вы производите впечатление разумной молодой женщины и, полагаю, имеете влияние на Берни. Не можете ли вы вернуть его к нормальной жизни, к той, какой живут все люди? У меня есть дом. Большой, как замок. Я хочу, чтобы в нем жила… жена Берни, его дети.
– Этель Трэверс вышла замуж? – безразлично спросила Валенсия.
– Боже, конечно. Два года спустя после побега Берни. Но сейчас она вдова. И, как и прежде, красавица. Честно говоря, это одна из причин, по которой я хотел найти Берни. Подумал, может, они помирятся. Но разумеется, теперь об этом нет и речи. Забудьте. Любой выбор Берни достаточно хорош для меня. Это мой мальчик, вот и все. Думаете, он скоро вернется?
– Не знаю. Скорее всего, не придет до ночи. Возможно, явится очень поздно. А может, и завтра. Но я могу удобно устроить вас. Уж завтра он точно вернется.
Доктор Редферн покачал головой:
– Слишком сыро. С моим-то ревматизмом.
«Зачем страдать от непрестанной боли? Почему бы не попробовать мазь Редферна?» – съехидничал чертенок в голове Валенсии.
– Нужно вернуться в Порт-Лоуренс, прежде чем начнется дождь. Генри очень сердится, когда машина заляпана дорожной грязью. Но я приеду завтра. А вы тем временем введете Берни в курс дела.
Он пожал ей руку и мягко похлопал по плечу. Возможно, встреть он более горячий прием, поцеловал бы Валенсию, но она бы такой порыв не поддержала. Не потому, что ей это претило. Он был довольно вульгарным и шумным… Но что-то в нем ей нравилось. Она безразлично подумала, что, возможно, ей бы пришелся по душе такой свекор, не будь он миллионером. Но что толку теперь гадать? Это было давно, в прошлой жизни. А Барни его сын и… наследник.
Она перевезла доктора Редферна на моторке к берегу озера, проводила взглядом роскошную фиолетовую машину, которая удалялась через лес, управляемая высокомерным Генри, честящим на все корки скверные местные дороги. Затем вернулась в Голубой замок. Ей следовало поторапливаться. Барни мог вернуться в любой момент. И уже собирался дождь. Она была рада, что боль притупилась. Когда то и дело получаешь дубинкой по голове, милосердное Провидение делает тебя более или менее нечувствительным и тупым.
Она постояла возле камина, поникшая, как цветок, побитый морозом, глядя на белый пепел, оставленный последним огнем, что согревал еще недавно Голубой замок.
– По крайней мере, – устало произнесла она, – Барни не беден и может позволить себе развод. Вот и хорошо.
Глава XXXIX
Она должна написать записку. Чертенок в мозгу рассмеялся. В каждом прочитанном ею романе жена, убегающая из дома, обязательно оставляла записку, приколотую к диванной подушке. Не слишком оригинальная идея. Но следует оставить что-то объясняющее. А что может быть лучше записки? Она рассеянно огляделась в поисках ручки и чернил. Их не было. Валенсия ничего не писала с тех пор, как поселилась в Голубом замке, все хозяйственные меморандумы составлял Барни. Для этого хватало карандаша, но и тот куда-то пропал. Валенсия в раздумье подошла к комнате Синей Бороды и толкнула дверь. Она смутно ожидала, что дверь окажется запертой, но та легко распахнулась. Никогда прежде она не пыталась открыть ее, даже не знала, запирал ли комнату Барни. Если запирал, то открытая дверь указывала на крайнюю степень душевной смуты. Он так расстроился, что забыл замкнуть дверь на ключ. Сейчас Валенсии не пришло в голову, что она нарушает данное ему обещание. Она просто хотела найти письменные принадлежности. Все ее умственные силы сосредоточились на словах, которые нужно написать. Она не испытывала ни малейшего любопытства, заходя в пристройку.
Комната Синей Бороды не скрывала в себе ничего зловещего вроде подвешенных за волосы на стенах мертвых красавиц. Выглядела она вполне мирно. В центре стояла маленькая железная печка с трубой, выведенной через крышу. В одном конце помещался то ли верстак, то ли прилавок, заставленный посудой необычного вида. Без сомнения, Барни использовал ее в своих опытах, сопровождавшихся сильными и малоприятными запахами. Наверное, что-то химическое, вяло отметила Валенсия. В другом конце обнаружился большой письменный стол и вертящийся стул. Боковые стены были заняты книжными полками.
Валенсия подошла к письменному столу и застыла, ошарашенная увиденным. Там лежали типографские гранки. На титуле стояло заглавие «Дикий мед», а под ним имя автора – Джон Фостер.
Она пробежала глазами первый абзац: «Сосны – деревья легендарные, мифические. Корнями они уходят в самую глубь старинных традиций, а верхушками, которые ласкает ветер, возносятся к звездам. Что за музыка звучит, когда древний Эол водит смычком по струнам сосновых ветвей?..» Она вспомнила, как слышала эти слова от Барни, когда они гуляли под соснами.
Значит, Барни – Джон Фостер!
Валенсия не была поражена. Слишком много открытий и потрясений свалилось на нее в один день. Последнее уже никак ее не затронуло. Она лишь подумала: «Это все объясняет».
Мысль эта относилась к одному незначительному случаю, который почему-то зацепил внимание Валенсии. Вскоре после того, как Барни принес ей последний опус Джона Фостера, она услышала в книжном магазине Порт-Лоуренса, как владелец отвечает покупателю, спросившему про эту книгу:
– Она еще не вышла. Ожидается на следующей неделе.
Валенсия открыла было рот, чтобы возразить: «Нет, она же вышла», но спохватилась и промолчала. В конце концов, это не ее дело, если книготорговец, не заказавший вовремя новинку, хочет скрыть свою оплошность.
Теперь она знала. Книга, что Барни принес ей, была одним из авторских экземпляров, присланных издателем еще до поступления тиража в продажу. Ну и что с того…
Равнодушно отодвинув свидетельства, пролившие свет на тайны Барни, она уселась на стул, взяла ручку (не слишком хорошую), лист бумаги и начала писать. Никаких подробностей, только голые факты.
Она понимала, что получилось слишком сухо и холодно, но писать больше не решилась: это было бы все равно что разрушить дамбу. Один Бог знает, какой поток бессвязностей, исполненных страстной боли, может тогда излиться. В постскриптуме она добавила: