Люси Монтгомери – Голубой замок (страница 40)

– Валенсия, милая… Милая маленькая дурочка! Что заставило тебя вот так сбежать? Я чуть с ума не сошел, когда вернулся вчера домой и обнаружил твое письмо. Было за полночь, слишком поздно, чтобы ехать сюда. Я не спал всю ночь. А утром приехал отец, и я не мог сбежать. Валенсия, что взбрело тебе в голову? Развод, подумать только! Разве ты не знаешь…

– Я знаю, что ты женился на мне из жалости, – перебила Валенсия, делая слабые попытки оттолкнуть его. – Я знаю, что ты не любишь меня… Я знаю…

– Ты, похоже, совсем не спала, – сказал Барни, встряхивая ее. – Не люблю тебя! Да разве я не люблю тебя?! Дорогая, когда я увидел, как поезд мчится на тебя, я наконец понял свои чувства!

– Да, этого я и боялась – что ты постараешься убедить меня, будто тебе не все равно! – воскликнула Валенсия. – Нет-нет! Я знаю об Этель Трэверс… Твой отец мне рассказал. Ну же, Барни, не мучай меня! Я не могу вернуться к тебе!

Барни отпустил Валенсию и несколько мгновений в упор смотрел на нее. Что-то в ее бледном решительном лице показалось ему убедительней, чем ее слова.

– Валенсия, – тихо продолжил он, – отец не мог ничего рассказать тебе, потому что ничего не знает. Позволь мне все объяснить…

– Хорошо, – устало сказала Валенсия.

О, как он был мил! Как ей хотелось броситься в его объятия! Когда он бережно усаживал ее на стул, она готова была целовать его худые загорелые руки. Она не смела взглянуть на него, не смела встретиться с ним взглядом. Она должна быть храброй. Ради него. Кому, как не ей, знать, сколько в нем доброты и бескорыстия. Он, конечно же, притворяется, будто не желает обрести свободу. Она подозревала, что так и будет, когда пройдет первое потрясение. Он жалеет ее, понимает весь ужас ее положения. Как понимал всегда. Но она не примет его жертву. Ни за что!

– Ты виделась с отцом и знаешь теперь мое настоящее имя – Бернард Редферн. Как и мой псевдоним – Джон Фостер, я полагаю. Коль скоро ты заходила в комнату Синей Бороды.

– Я зашла в нее не из любопытства. Я забыла, что ты просил меня не входить… Забыла…

– Не важно. Я не собираюсь убивать тебя и вешать на стену, так что нет нужды звать сестрицу Анну[31]. Просто хочу рассказать всю свою историю с самого начала. Именно это я и намеревался сделать, когда вернулся вчера. Да, я сын старого дока Редферна, известного своими фиолетовыми пилюлями и прочими патентованными снадобьями. Мне ли этого не знать? Не это ли терзало меня год за годом?

Барни горько рассмеялся и заходил по комнате. Дядя Бенджамин, прокравшийся на цыпочках по коридору, услышал смех и нахмурился. Лишь бы Досс не вздумала строить из себя упрямую дурочку. Барни сел на стул напротив Валенсии.

– Да, сколько себя помню, я был сыном миллионера. Только когда я родился, отец не был богачом. И даже доктором не был. Ветеринар, причем не слишком хороший. Они с матерью жили в деревушке под Квебеком в отвратительной бедности. Я не помню матери. Даже ее лица. Она умерла, когда мне было два года. После ее смерти отец перебрался в Монреаль и основал компанию по продаже средства для ращения волос. Кажется, однажды ночью ему приснился рецепт. К нам потекли деньги. Отец изобрел – или они ему приснились – другие чудо-снадобья: таблетки, микстуры, мази… Когда мне исполнилось десять, он уже был миллионером, хозяином огромного дома, в котором могла легко затеряться такая мелочь, как я. К моим услугам были все игры и развлечения, каких только может пожелать мальчик, но я был самым одиноким дьяволенком на свете. Помню лишь один счастливый день из детства, Валенсия. Только один. Даже твоя жизнь была лучше. Папа поехал за город навестить старого приятеля и взял меня с собой. Мне позволили пойти в сарай, и я провел там целый день, заколачивая молотком гвозди в бревна. Такой славный день. Я плакал, когда пришлось вернуться в Монреаль, в свою полную игрушек комнату в огромном доме. Но я не сказал отцу почему. Никогда ему ничего не рассказывал. Мне всегда было трудно, Валенсия, говорить о том, что внутри. А у меня почти все внутри. Я был чувствительным малышом и стал еще более чувствительным мальчиком. Никто не знал о моих страданиях. Отец и не подозревал о них.

Когда мне исполнилось одиннадцать, он послал меня в частную школу. Мальчишки бросали меня в пруд, заставляли забираться на стол и громко зачитывать рекламу отцовской патентованной дряни. И я подчинялся, – Барни сжал кулаки, – потому что был напуган и весь мир ополчился против меня. Но когда в колледже то же самое пытались проделать со мной старшекурсники, я отказался. – По губам Барни скользнула мрачная улыбка. – Они не смогли заставить меня. Но они сделали мою жизнь невыносимой. Ни один шаг не обходился без упоминания редферновских пилюль, микстур и лосьона для волос. Меня прозвали До-и-После, поскольку я всегда отличался буйной шевелюрой. Четыре года в колледже обернулись кошмаром. Знаешь ли ты, какими чудовищами могут стать мальчишки, если у них имеется жертва? У меня было мало друзей. Между мной и людьми, что мне нравились, всегда вырастал какой-то барьер. А другие, те, что были не прочь подружиться с сыном дока Редферна, меня не интересовали. Впрочем, один друг имелся, как я полагал. Умный, начитанный, пробующий писать. Между нами протянулась нить взаимопонимания – я так этого хотел. Он был старше, и я боготворил его, глядя снизу вверх. В тот год я был счастлив, как никогда прежде. А затем в журнале колледжа появился фельетон, зло высмеивающий отцовские лекарства. Имена, конечно, были изменены, но все и так знали, кто имеется в виду. О, это было написано умно, дьявольски умно и ловко. Весь Макгилл рыдал от смеха, читая фельетон. Я узнал, что он был написан моим якобы другом.

– Ты в этом уверен? – Глаза Валенсии возмущенно вспыхнули.

– Да. Он признался, когда я спросил его. Сказал, что хорошая тема для него дороже, чем друг. И зачем-то колко добавил: «Знаешь, Редферн, есть вещи, которых не купишь за деньги. Например, деда». Жестокий удар. Я был достаточно молод, чтобы почувствовать себя уничтоженным. Этот случай сокрушил все мои идеалы и иллюзии, что было еще хуже. Я стал молодым мизантропом. Не желал больше ничьей дружбы. А затем, через год после окончания колледжа, встретил Этель Трэверс.

Валенсия вздрогнула. Барни, засунув руки в карманы, внимательно изучал пол и не заметил этого.

– Отец рассказал тебе о ней, полагаю. Она была очень красива. Я любил ее. О да, любил. Не стану отрицать или преуменьшать. Это была первая и единственная романтическая мальчишеская влюбленность, страстная и настоящая. И я думал, что она тоже любит меня. У меня хватило глупости так думать. Я был дико счастлив, когда она пообещала выйти за меня замуж. Счастлив несколько месяцев. А затем узнал, что она не любит меня. Однажды случайно подслушал разговор. Этого было достаточно. Как в пословице о подслушивающем, ничего доброго о себе я не услышал. Подруга спросила Этель, как это она переваривает сынка пресловутого дока Редферна, нажившего состояние на патентованных лекарствах. «Его деньги позолотят пилюли и подсластят горькие микстуры, – со смехом ответила Этель. – Мама посоветовала мне подцепить его, если сумею. Мы без гроша. Но чувствую запах скипидара, когда он подходит ко мне».

– О Барни! – воскликнула Валенсия, охваченная жалостью. Она забыла о себе, была полна сочувствия к нему и злости на Этель Трэверс. Как та посмела?

– Итак, – Барни встал и принялся ходить по комнате, – это добило меня. Окончательно. Я покинул цивилизацию, все эти проклятые пилюли и отправился на Юкон. Пять лет скитался по миру, по разным заморским краям. Зарабатывал достаточно, ни цента не брал из отцовских денег. А однажды проснулся и понял, что Этель больше меня не волнует, никоим образом. Стала кем-то из прежней жизни. Но я не хотел возвращаться. Наелся прошлым по горло. Я был свободен и хотел сохранить свободу. Приехал на Миставис, увидел остров Тома Макмюррея. Мою первую книгу опубликовали годом раньше, она стала популярной, и благодаря авторским гонорарам денег у меня хватало. Я купил остров, но держался в стороне от людей. Никому не верил. Не верил, что на свете существуют такие вещи, как настоящая дружба или настоящая любовь. Только не для меня, сына Дока Фиолетовые Пилюли. Я даже находил удовольствие в том, что обо мне ходят все эти дикие байки. Боюсь, иногда и сам подбрасывал пищу для нелепых слухов. Люди преломляли мои реплики через призму собственных предубеждений.

Затем появилась ты. Мне пришлось поверить, что ты любишь меня, а не миллионы моего отца, на самом деле любишь. Никакая иная причина не заставила бы тебя связать свою жизнь с нищим мерзавцем, имеющим к тому же темное прошлое. И я жалел тебя. О да, не отрицаю, что женился на тебе, потому что пожалел. А затем обнаружил, что не мог бы найти друга лучше и веселее. Острого на язык, верного, милого. Ты заставила меня снова поверить в дружбу и любовь. Мир стал добрее просто потому, что в нем появилась ты. Я бы хотел вечно жить так, как мы жили. Я понял это в тот вечер, когда возвращался домой и впервые увидел свет в окне дома на острове. И понял, что там меня ждешь ты. Всю жизнь я был бездомным, и знала бы ты, как это здорово – обрести наконец свой дом. Приходить вечером голодным и знать, что меня ожидают добрый ужин, веселый огонь и ты.