Люси Монтгомери – Голубой замок (страница 23)
– Спасибо, этого достаточно, – сказал Барни из-за машины. – Премного обязан, мистер Стирлинг. Два галлона – семьдесят центов. Благодарю вас.
Дядя Веллингтон неловко вскарабкался на водительское место. Он хотел высказать Снейту свое мнение, но не осмелился. Кто знает, что этот тип может сотворить, если его спровоцировать? Нет сомнения, что у него имеется оружие.
Дядя Веллингтон нерешительно взглянул на Валенсию. Но она отвернулась, наблюдая, как Барни заправляет бензином Леди Джейн.
– Поехали, – потребовала Оливия. – Ждать нет смысла. Сейчас я расскажу тебе,
– Маленькая потаскушка! Бесстыжая маленькая потаскушка! – исторгнул гневный дядя Веллингтон.
Глава XXII
Следующим ударом для Стирлингов стало известие, что Валенсию видели с Барни Снейтом в кинотеатре Порт-Лоуренса, а после – за ужином в китайском ресторане. Истинная правда, которой более всех удивлялась сама героиня слухов.
Однажды вечером, когда едва начинали сгущаться сумерки, Барни приехал на своей Леди Джейн и без особых церемоний спросил у Валенсии, не желает ли она прокатиться.
– Я направляюсь в Порт. Поедете со мной?
Его глаза дразнили, а голос звучал равнодушно. Валенсия, больше не скрывая от себя, что поехала бы с ним куда угодно, не заставила себя упрашивать и согласилась.
Они проехали через Дирвуд. Миссис Фредерик и кузина Стиклс, выйдя подышать на крыльцо, увидели их несущимися в облаке пыли и растерянно уставились друг на друга в поисках поддержки. Валенсия, которая в своем унылом прошлом боялась машин, была без шляпки, ветер свободно трепал ее волосы. Она определенно рисковала заработать бронхит – в таком-то неприличном платье с глубоким вырезом и короткими рукавами! – а потом умереть в доме Ревущего Абеля. А этот негодяй Снейт – он был без пиджака и курил трубку. Они мчались со скоростью сорок, а то и шестьдесят миль в час, утверждала кузина Стиклс. Леди Джейн могла побить рекорд, когда хотела. Валенсия весело помахала рукой своим родственницам. Миссис Фредерик пожалела, что умеет впадать в истерику.
– Неужели все это, – глухо вопросила она, – награда за мои материнские страдания?
– Я не верю, – торжественно произнесла кузина Стиклс, – что наши молитвы не будут услышаны.
– Кто, кто защитит это несчастное дитя, когда я уйду? – простонала миссис Фредерик.
Что касается Валенсии, она с трудом могла представить себе, что всего несколько недель назад сидела с ними на крыльце. Втайне ненавидя фикус. Преследуемая назойливыми вопросами, словно навозными мухами. Вечно помня о приличиях. Дрожа из-за чайных ложек тети Веллингтон и денег дяди Бенджамина. Боясь нищеты. Боясь всех. Завидуя Оливии. Рабыня поеденных молью традиций. Ни на что не надеясь и ничего не ожидая.
А теперь каждый день становился веселым приключением.
Леди Джейн стремительно преодолела пятнадцать миль, разделяющих Дирвуд и Порт, затем полетела через Порт. Барни самым залихватским образом проносился мимо стражей порядка. Фары начинали мигать, словно звезды в чистом ночном воздухе, благоухающем лимоном. Впервые Порт-Лоуренс понравился Валенсии, и она была в восторге от скорости. Неужели она когда-то боялась автомобилей? Сидя рядом с Барни, Валенсия чувствовала себя совершенно счастливой. Не то чтобы она обманывалась, придавая этому какое-то особое значение. Она прекрасно знала, что Барни пригласил ее, повинуясь внезапному порыву, рожденному жалостью к ней и ее скромным, подсказанным жаждой жизни мечтам. Она выглядела усталой после сердечного приступа бессонной ночью и суетливого дня. Ей требовалось немного развлечься. Он пригласил ее в виде исключения. Кроме того, Абель пребывал в той стадии опьянения, когда начинал богохульничать и петь похабные песни. В такое время ей стоило быть где-то подальше. Барни знал репертуар Абеля.
Они пошли в кино – Валенсия никогда не бывала в кинематографе. Затем, проголодавшись, отправились есть жареных цыплят в китайский ресторан. А после покатили домой, оставив за собой разрушительный след скандала. Миссис Фредерик не смела ходить в церковь. Она не могла выносить сочувственные взгляды и вопросы знакомых. А вот кузина Стиклс не пропускала воскресных служб, заявляя, что они должны со смирением нести свой крест.
Глава XXIII
В одну из бессонных ночей Сисси рассказала Валенсии свою грустную историю. Они сидели у открытого окна. Той ночью Сисси не могла лежать – задыхалась, когда ложилась. Выгнутая тонким серпом луна повисла над лесными холмами, и в ее призрачном свете Сисси казалась особенно хрупкой, милой и невероятно юной. Дитя. Трудно было представить себе, как смогла она пережить свою страсть, боль и позор.
– Он жил в отеле за озером. Приплывал вечерами в каноэ, и мы встречались в сосновом лесу на берегу. Студент колледжа, сын состоятельного человека из Торонто. О Валенсия, он неплохой человек – нет, неплохой. Я так любила его, я и сейчас его люблю. Не разлюблю никогда. Но я… не знала… кое-каких вещей. Не понимала. Потом приехал его отец и увез моего любимого. И… через некоторое время… я узнала… о Валенсия… я была так напугана. Я не понимала, что делать. Я написала ему, и он приехал. Он… он сказал, что женится на мне, Валенсия.
– Но тогда почему… Почему…
– Ах, Валенсия, он больше не любил меня. Я прочла это в его глазах. Он… он просто предлагал жениться на мне, потому что думал, будто обязан это сделать… потому что жалел меня. Он не желал ничего дурного, просто был слишком молод… И с какой стати он должен был и дальше любить меня?
– Не надо искать для него оправданий, – сказала Валенсия, немного помолчав. – Поэтому ты не пошла за него замуж?
– Я не могла… ведь он больше не любил меня. Отчего-то – я не могу объяснить отчего – это казалось хуже, чем согласиться. Он… он немного поспорил… и уехал. Думаешь, я поступила правильно, Валенсия?
– Полагаю, да. Ты поступила правильно. Но он…
– Не обвиняй его, дорогая. Пожалуйста! Давай больше не будем о нем говорить. Не нужно. Я хотела рассказать тебе, как все было… я не желала, чтобы ты дурно думала обо мне…
– Я никогда и не думала.
– Да, я поняла это, как только ты пришла. О Валенсия, сколько ты сделала для меня! Я не могу выразить… но Бог благословит тебя за это. Я знаю, Он «воздаст твою меру»[16].
Сисси поплакала, обняв Валенсию. Затем вытерла слезы.
– И это почти все. Я вернулась домой. И не чувствовала себя очень несчастной. Думала, что должна бы, но не чувствовала. Отец не был суров со мной. А ребенок родился таким славным, Валенсия, у него были чудные голубые глазки, волосы золотистыми колечками, гладкие как шелк, а пальчики крошечные и пухлые. Я даже покусывала его нежное личико – осторожно, так чтобы не сделать ему больно…
– Я понимаю… – почувствовав легкую дрожь, произнесла Валенсия. – Я знаю, женщина всегда знает… и мечтает…
– И он весь был мой. Никто больше не имел на него права. Когда он умер, о Валенсия, я думала, что тоже должна умереть, – не понимала, как можно перенести такую муку и жить. Видеть его глазки и знать, что он никогда не откроет их снова, тосковать о нем, маленьком и теплом, каждую ночь лежавшем рядом со мной, и думать, что он спит, одинокий и холодный, под тяжелой мерзлой землей. В первый год было ужасно, потом стало немножко легче, ведь невозможно горевать бесконечно, но я была рада, когда узнала, что умираю.
– Кто бы мог сносить жизнь, не будь надежды умереть? – тихо пробормотала Валенсия, цитируя Джона Фостера.
– Я рада, что все рассказала тебе, – вздохнула Сисси. – Мне хотелось, чтобы ты знала.
А несколько дней спустя Сисси умерла. Ревущего Абеля не было дома. Заметив тревожные перемены в лице подруги, Валенсия порывалась вызвать врача, но Сисси ей не позволила:
– Зачем, Валенсия? Он ничем мне не поможет. Я уже несколько дней знаю, что это… близко. Позволь мне умереть спокойно, дорогая. Просто подержи меня за руку. О, как я счастлива, что ты рядом. Попрощайся с отцом за меня. Он всегда был добр ко мне, как умел… и Барни. Почему-то я думаю, что Барни… – Приступ кашля не дал ей закончить, лишив последних сил.
Когда приступ прошел, она уснула, все еще держа Валенсию за руку. Та тихо сидела рядом. Она не была испугана и даже не чувствовала сожаления.
На рассвете Сисси скончалась – открыла глаза, посмотрела мимо Валенсии на что-то, вызвавшее у нее внезапную и счастливую улыбку, и так, улыбаясь, испустила дух.
Валенсия сложила руки Сисси на груди и открыла окно. На востоке, среди рассветных всполохов, висела полная луна – ровная и прекрасная. Валенсия никогда не видела прежде такой старой-старой луны. Она наблюдала, как лунный лик бледнеет и тает, пока он совсем не исчез из виду в свете вновь рожденного дня. Маленький водоем среди просеки сверкал на солнце, словно золотая лилия.
Но мир вдруг сделался холоднее для Валенсии. Она вновь стала никому не нужной. Ей не было жаль умершей Сисси. Она жалела Сисси живую, за все ее страдания. Теперь никто больше не мог обидеть Сесилию Гай. Валенсия всегда считала, что смерть ужасна. Но Сисси упокоилась так тихо, так радостно. Чем-то вознагражденная в последний миг… Сейчас она лежала на своей белой постели безмятежная, как ребенок. Прекрасная… Весь стыд, вся боль ушли навсегда.
Приехал Ревущий Абель. В состоянии, сполна оправдывающем его прозвище. Валенсия вышла к нему из дома с горестной вестью, которая тотчас отрезвила его. Он спустился с двуколки, склонив огромную голову.