Люси Монтгомери – Голубой замок (страница 22)

Это внезапное и полное осознание своих чувств пришло к ней в тот миг, когда он наклонился над дверцей машины, объясняя, что закончился бензин. Она встретилась с ним взглядом в лунном свете и все поняла. За одно короткое мгновение прежнее ушло прочь и пришло нечто новое.

Не было больше никчемной старой девы Валенсии Стирлинг. Полюбив, она стала богатой и значительной – для себя самой. Жизнь, еще недавно пустая и бесполезная, обрела полноту и смысл, и смерть утратила над ней свою власть. Любовь уничтожила последний страх.

Любовь… Обжигающая, мучительная, невыносимо сладкая, овладевшая телом, душой и мыслями! Прекрасная, неуловимая, заключающая в себе нечто столь же непостижимое и недосягаемо великолепное, как голубой просверк внутри несокрушимого бриллианта. Никакие фантазии не сравнятся с этим. Больше она не одинока. Она стала сестрой всех женщин, которые когда-либо любили.

Барни не нужно знать об этом – хотя она бы не возражала, если б он догадался, заподозрил. Главное, это осознала она сама, и все вокруг удивительным образом изменилось. Просто любить! Она не просила, чтобы любили ее. Ей было достаточно вот так сидеть рядом с ним в тишине летней ночи, в белом лунном сиянии, на ветру, прилетавшем из сосновых лесов. Она всегда завидовала ветру, который волен гулять где вздумается. Между холмами. Над озерами. Ароматному, напевному, сулящему магию приключений! Валенсии казалось, что она обменяла свою изношенную душу на новую, еще горячую, только изготовленную на наковальне в кузнице богов. Оглядываясь назад, она видела лишь скучную, бесцветную, безвкусную жизнь. А теперь словно набрела на поляну лиловых ароматных фиалок – рви не хочу. Не важно, кто или что было в прошлом Барни, не важно, кто или что будет дальше, – никто никогда не отнимет у нее этот прекрасный миг. Она полностью отдалась очарованию момента.

– Мечтали когда-нибудь о путешествии на воздушном шаре? – вдруг спросил Барни.

– Нет, – ответила Валенсия.

– А я мечтал… часто. Лететь через облака, видеть пожар заката, побывать в центре сильной бури, чтобы молнии сверкали вокруг. Посмотреть на серебряный покров из облаков при полной луне… Чудесно!

– Послушать вас, так лучше и быть не может, – подтвердила Валенсия. – А я в своих мечтах остаюсь на земле.

И она поведала ему о Голубом замке. Рассказывать было легко. Казалось, он понимал даже то, о чем Валенсия умолчала. Затем она коротко описала свою жизнь до того, как поселилась у Ревущего Абеля. Ей хотелось, чтобы Барни понял, почему она отправилась на танцы в Чащобу.

– Знаете, я никогда не жила настоящей жизнью. Просто… прозябала. Все двери были передо мной закрыты.

– Но вы еще молоды, – заметил Барни.

– Знаю. Да, я «еще молода» – но это совсем не то, что быть молодой, – с горечью отозвалась Валенсия и чуть не призналась Барни, почему возраст не имеет отношения к ее будущему, но вовремя спохватилась. Она не станет в эту ночь думать о смерти.

– Я никогда не была по-настоящему молодой, – продолжила она, добавив мысленно: «До сегодняшней ночи». – Не знала жизни, обычной для других девушек. Вам не понять. Знаете, – у нее возникло отчаянное желание открыть ему худшее о себе, – я даже мать свою не любила. Разве это не ужасно – не любить свою мать?

– И впрямь ужасно – для нее, – сухо признал Барни.

– О, она об этом не знает. Она считала само собой разумеющимся, что я должна ее любить. А я не была для нее полезной или приятной. Вообще ни для кого. Пустое место… И я устала от этого. Поэтому и взялась вести хозяйство у мистера Гая и ухаживать за Сисси.

– И я полагаю, родственники сочли вас сумасшедшей?

– Да… они и сейчас так считают, – созналась Валенсия. – Им так удобнее. Лучше думать, что я сумасшедшая, чем порочная. Другого выбора нет. Но с тех пор как пришла к мистеру Гаю, я живу по-настоящему. Это чудесный опыт. Думаю, я дорого заплачу за него, когда вынуждена буду вернуться, но он останется со мной.

– Это правда, – согласился Барни, – если ты приобретаешь опыт, он принадлежит только тебе. И не важно, сколько ты платишь за него. Чей-то чужой опыт никогда не станет твоим. Таков наш забавный старый мир.

– Вы думаете, он и правда старый? – мечтательно спросила Валенсия. – В июне невозможно в это поверить. Все кажется таким молодым. В этом трепещущем лунном свете мир как юная девушка в белом – весь ожидание.

– Здесь, на краю Чащобы, лунный свет особый. Не такой, как в других местах, – согласился Барни. – Неведомым образом он всегда оставляет ощущение чистоты – телесной и душевной. И конечно, весной всегда возвращается золотой век.

Была уже середина ночи. Черное облако драконом поедало луну. Весенний воздух становился холодным, и Валенсия задрожала. Барни порылся в утробе Леди Джейн и вытащил старый, пропахший табаком плащ.

– Наденьте, – велел он.

– А вы сами? – запротестовала Валенсия.

– Нет. Не хочу, чтобы вы простудились.

– О, я не простужусь. Ни разу не простужалась с тех пор, как пришла к мистеру Гаю, хотя и делала всякие глупости. Это так забавно – сколько я их натворила. Однако я чувствую себя эгоисткой, надевая ваш плащ.

– Вы три раза чихнули. Зачем доводить ваш «чащобный опыт» до гриппа или пневмонии?

Он завернул ее в плащ и застегнул его на все пуговицы. Валенсия подчинилась с тайным удовольствием. Как приятно, когда кто-то так заботится о тебе! Она уткнулась в ворот, пропахший табаком, и пожелала, чтобы вечер продолжался вечно.

Спустя десять минут со стороны Чащобы показалась машина. Барни выскочил из авто и замахал рукой. Машина остановилась рядом, и Валенсия увидела дядю Веллингтона и Оливию, в ужасе уставившихся на нее.

Итак, у дяди Веллингтона есть автомобиль! И он, должно быть, провел вечер на Мистависе, у кузена Герберта. Валенсия чуть не расхохоталась в голос, заметив, как вытянулась его физиономия. Надменный старый лгун!

– Не могли бы вы поделиться бензином, чтобы я мог добраться до Дирвуда? – вежливо спросил Барни.

Но дядя Веллингтон не слушал его.

– Валенсия, как ты здесь оказалась? – сурово спросил он.

– С Божьего благословения, – ответила она.

– С этим беглым арестантом? В такое время?

Валенсия повернулась к Барни. Луна сбежала от дракона и высветила чертиков в ее глазах.

– Вы беглый арестант?

– Это важно? – вопросом на вопрос ответил Барни, и усмешка заиграла в его глазах.

– Для меня – нет. Просто спросила из любопытства, – продолжила Валенсия.

– Тогда не скажу. Никогда не потакаю праздному любопытству. – Тут он повернулся к дяде Веллингтону, и его голос тотчас изменился: – Мистер Стирлинг, я попросил одолжить мне бензина. Если в ваших силах оказать мне такую любезность, будет славно, если нет – мы только понапрасну вас задерживаем.

Дядя Веллингтон оказался перед жуткой дилеммой. Одолжить бензин этой бесстыжей парочке? Но как им отказать? Уехать и оставить их здесь, в лесах Мистависа, возможно, до утра? Уж лучше поделиться, и пусть они скроются с глаз долой, пока еще кто-нибудь их не увидел.

– Есть во что налить? – угрюмо проворчал он.

Барни достал из автомобиля канистру на два галлона. Мужчины отправились к задней части машины Стирлинга и занялись делом. Валенсия бросала лукавые взгляды на Оливию поверх ворота мужского плаща. Кузина сидела возмущенная, надутая, глядя прямо перед собой. Она не собиралась обращать внимание на Валенсию. У Оливии были личные причины для негодования. Сесил, недавно прибывший в Дирвуд, разумеется, прослышал о сумасбродной родственнице своей нареченной. Согласившись с тем, что Досс сошла с ума, он чрезвычайно озадачился вопросом, не передастся ли это его будущим отпрыскам. Обстоятельство немаловажное, когда готовишься обзавестись семьей. Следовало подумать о наследниках.

– Это у нее от Венсбарра, – оптимистично заявила Оливия. – У Стирлингов никогда не было ничего подобного – никогда!

– Надеюсь, очень надеюсь, – с сомнением покачал головой Сесил. – Так или иначе, пойти в услужение… Что это, как не безумие? И это твоя кузина!

Бедной Оливии послышался скрытый намек. Прайсы из Порт-Лоуренса не считали возможным родниться с семьями, члены которых замарали руки черной работой.

Не в силах противиться искушению, Валенсия повернулась к кузине:

– Обидно, Оливия?

– Что именно? – прозвучало в ответ. Тон был ледяной.

– Вот так попасться.

Не станет она больше смотреть на Валенсию, решила Оливия, но сознание своего родственного долга пересилило: нельзя терять такой шанс.

– Досс, – умоляюще произнесла она, повернувшись к Валенсии, – возвращайся домой, сегодня же.

Та зевнула:

– Ты говоришь, как проповедник из секты возрожденцев. Да так оно и есть.

– Если ты вернешься…

– …все будет прощено.

– Да, – горячо подхватила Оливия. Как бы она прославилась, если бы сумела вернуть в семейное лоно блудную дочь! – Мы никогда тебе об этом не напомним. Досс, я иногда ночами не сплю, думая о тебе.

– Обо мне, живущей своей жизнью, – усмехнулась Валенсия.

– Досс, не могу поверить, что ты такая дурная. Я всегда говорила, ты не можешь быть дурной…

– И я не верила, что могу, – признала Валенсия. – Боюсь, я безнадежно закоснела в добродетели. Просидела здесь с Барни Снейтом битых три часа, и он даже не попытался поцеловать меня. А я бы не возражала, Оливия.

Шляпка с малиновой розой сползла ей на глаза… И эта улыбка… Что с ней произошло? Она выглядела… не хорошенькой, нет – Досс не могла быть хорошенькой, – но соблазнительной, дразнящей. Да, именно, и это было просто ужасно. Оливия откинулась на спинку сиденья. Это ниже ее достоинства – продолжать такой разговор. В конце концов, Валенсия, должно быть, и сумасшедшая, и дурная.