Люси Монтгомери – Голубой замок (страница 20)
После этих слов доктор Столлинг удалился. Девушка, которую не волнует общественное мнение! Для которой не важны священные узы родства! Ненавидящая свои детские воспоминания!
Затем пришла кузина Джорджиана – по собственному почину, никто и не собирался ее посылать. Она нашла Валенсию в одиночестве, за прополкой маленького огорода, и выдала все банальности, какие могли прийти ей в голову. Валенсия терпеливо выслушала ее (кузина Джорджиана была не так уж плоха), а затем сказала:
– А теперь, когда вы смогли выплеснуть все, что накипело, кузина Джорджиана, посоветуйте, как приготовить треску, чтобы она не была сухой, как каша, и соленой, как Мертвое море?
– Нам просто придется подождать, – постановил дядя Бенджамин. – В конце концов, Сисси долго не проживет. Доктор Марш сказал мне, что она может умереть в любой день.
Миссис Фредерик всхлипнула. Было бы намного легче, если бы умерла Валенсия. Тогда ее злосчастная мать могла бы, по крайней мере, надеть траур.
Глава XX
Когда Абель выдал Валенсии ее первое жалованье – точно в срок, купюрами с запахом табака и виски, – она отправилась в Дирвуд и истратила все до последнего цента. Купила на распродаже симпатичное платье из флера, зеленое, с малиновым бисерным поясом, пару шелковых чулок и затейливую зеленую шляпку с малиновой розой. Она даже потратилась на дурацкую ночную сорочку, украшенную лентами и кружевами.
Дважды Валенсия миновала дом на улице Вязов, который никогда не считала родным, но никого не увидела. Без сомнения, мать сидела в гостиной, раскладывала пасьянс-солитер и мухлевала. Валенсия знала, что миссис Фредерик всегда мухлюет. Пасьянс у нее неизменно сходился.
Большинство прохожих, встретившихся беглянке на пути, сурово смотрели на Валенсию и не говорили ни слова, ограничиваясь холодным поклоном. Никто не остановился побеседовать с нею.
Вернувшись домой, она надела новое платье. Затем сняла, почувствовав себя неловко, словно раздетой, из-за глубокого выреза и коротких рукавов. Малиновый пояс казался почти неприличным. Она повесила платье в шкаф, расстроившись, что понапрасну потратила деньги. У нее никогда не хватит смелости надеть подобный наряд. Декларация Джона Фостера не имела в данном случае силы. Здесь одержали верх привычки и традиции.
Но позже, спустившись вниз в своем старом скучно-коричневом платье и увидев там Барни Снейта, она вздохнула с сожалением. То зеленое очень ей шло – хватило одного стыдливого взгляда в зеркало, чтобы это заметить. Глаза заблестели, словно чудные коричневые алмазы, а пояс придал плоской фигуре совсем иной вид. Она пожалела, что сняла его. Но существовали вещи, о которых Джон Фостер не знал.
Воскресными вечерами Валенсия ходила в маленькую церковь свободных методистов, в долине у края Чащобы. Это было небольшое серое здание без шпиля, стоявшее среди сосен, с огороженным дощатым забором и заросшим травой церковным двором, где насчитывалось с десяток осевших в землю надгробий и замшелых могильных камней.
Ей нравился здешний проповедник, искренний и бесхитростный пожилой человек. Он жил в Порт-Лоуренсе и время от времени перебирался через озеро на легкой моторной лодке, чтобы провести службу для обитателей маленьких ферм на холмах, не имевших иной возможности послушать послания Евангелия.
Валенсии нравились простые службы и самозабвенное пение. Ей нравилось сидеть у открытого окна и смотреть на сосны. Конгрегация была совсем незначительной. Всего несколько человек, в основном бедных и неграмотных. Но Валенсия любила эти воскресные службы. Впервые в жизни ей нравилось посещать церковь.
Слух о том, что она «переметнулась к свободным методистам», дошел до Дирвуда и уложил бедную миссис Фредерик в постель на целый день. Но Валенсия не считала себя «перебежчицей», изменившей вере отцов. Она ходила к свободным методистам, потому что ей этого хотелось и каким-то необъяснимым образом это приносило ей радость. Старый мистер Тауэрс верил в то, что проповедовал.
Ревущий Абель, как ни странно, не одобрял эти посещения церкви на холме с непреклонностью, которой могла бы позавидовать миссис Фредерик. Убежденный пресвитерианец, он считал свободных методистов «бесполезными». Но Валенсия продолжала посещать службы вопреки его брюзжанию.
– Скоро мы и кое-что похуже о ней услышим, – мрачно предвещал дядя Бенджамин.
Так и случилось.
Валенсия не могла объяснить, даже себе, почему ей вдруг вздумалось отправиться на деревенские танцульки в Чидли-Корнерс, явно не предназначенные для хорошо воспитанных молодых леди. Валенсия и узнала-то о них лишь потому, что Ревущий Абель был зван туда в качестве скрипача.
Собственно, мысль отправиться в Чидли-Корнерс не приходила ей в голову, пока Ревущий Абель не объявил об этом за ужином.
– Пойдете со мной на танцы, – распорядился он. – Вам полезно немного пошевелиться и разрумяниться. Совсем зачахли, нужно как-то ожить.
И Валенсия вдруг поняла, что хочет пойти. Она понятия не имела, что это такое – танцы в Чидли-Корнерс. Все ее представления ограничивались чопорными собраниями, которые в Дирвуде и Порт-Лоуренсе называли танцевальными вечерами. Разумеется, она понимала, что вечеринка в Корнерс нечто совсем иное. Должно быть, обстановка там более непринужденная. Но это намного интересней. Почему бы не пойти? Сисси на этой неделе казалась вполне здоровой, состояние ее улучшилось. Она была не против побыть в одиночестве и уговаривала Валенсию пойти, если той хочется. А Валенсии очень хотелось.
Она отправилась в свою комнату одеваться. Скучно-коричневый шелк вызвал у нее протест. Надеть
Впервые после нарядов из органди, которые Валенсия носила подростком, она надела нарядное платье. Так она еще не выглядела никогда.
Если бы еще у нее имелось ожерелье или что-то в этом роде. Тогда бы она не ощущала себя столь обнаженной. Валенсия побежала в сад. Здесь цвел клевер – малиновые шары среди высокой травы. Собрав охапку цветов, Валенсия сплела из них гирлянду, которую закрепила на шее, как ожерелье, которое избавило ее от неловкости и подошло к платью. Другой венок она закрепила на голове поверх волос, уложенных низкими пышными волнами, что тоже ей шло. Возбуждение нанесло мазки бледно-розовой краски на лицо. Она накинула сверху пальто и надела свою затейливую шляпку.
– Ты замечательно выглядишь, – похвалила Сисси. – Совсем другая, новая. Как зеленый лунный луч с красным проблеском, если такие бывают.
Валенсия наклонилась поцеловать ее:
– Я переживаю, что ты остаешься одна, Сисси.
– О, со мной все будет хорошо. Сегодня мне намного лучше. Это я переживаю, что ты сидишь возле меня как привязанная. Надеюсь, ты хорошо проведешь время. Я никогда не была на вечеринке в Корнерс, но иногда, давным-давно, ходила на деревенские танцы. Там всегда бывало очень весело. И тебе не нужно бояться, что отец сегодня напьется. Он никогда не пьет, если играет на танцах. Но за других не поручусь… Там может быть спиртное. Что ты будешь делать, если кто-то тебе нагрубит?
– Никто не станет приставать ко мне.
– Разве что немного, я полагаю. Отец последит за этим. Но там может быть шумно и… не совсем пристойно.
– Не важно. Я только посмотрю. Танцевать я не собираюсь. Хочу лишь взглянуть, что это такое – танцы в Чащобе. Я ведь никогда не видела ничего, кроме разряженного Дирвуда.
Сисси скептически улыбнулась. Она лучше Валенсии знала, какой может быть вечеринка в Чащобе, если веселье подогрето спиртным.
– Надеюсь, тебе будет весело, – повторила она.
Путешествие до Чидли-Корнерс порадовало Валенсию. Они отправились рано, потому что путь предстоял неблизкий – двенадцать миль – и проделать его пришлось в старой, потрепанной двуколке Абеля. Дорога, как большинство тянувшихся через Маскоку проселков, была камениста и ухабиста, но исполнена сурового очарования северных лесов. Она пролегала среди прекрасных, нежно нашептывающих что-то сосен, стройные шеренги которых выглядели колдовскими в июньском закате, через удивительные речки Маскоки, с нефритового цвета водой, в окаймлении осин, дрожащих от какой-то экстатической радости.
Ревущий Абель оказался отличным попутчиком, знавшим множество занятных историй и легенд о Чащобе, дикой и прекрасной. Валенсия время от времени посмеивалась про себя, представляя, что бы подумали, почувствовали и сказали дядя Бенджамин, тетя Веллингтон и прочие, увидев, как она едет на танцы в Чидли-Корнерс с Абелем в его жуткой двуколке.
Поначалу шумное деревенское веселье не выплескивалось за рамки приличий, и Валенсия развлекалась от души. Приняла даже приглашения пары местных парней, которые хорошо танцевали и сочли, что она тоже танцует недурно.
Затем она удостоилась другой похвалы, возможно не особенно изысканной, но польстившей Валенсии, которая слишком редко получала комплименты, чтобы быть разборчивой. Она случайно подслушала разговор двух молодых людей, стоящих в темном углу.
– Знаешь, кто эта девушка в зеленом?