Людовица Екай – Скол (страница 4)

Я расправила её на столе. Лён ложился неровно — он живой, он не ровняется идеально, как полиэстер, у него свои складки, как у кожи. Я провела рукой. Ткань была плотная, прохладная, чуть шершавая. Я подумала: вот теперь это дом.

Илья зашёл на кухню. Стоял в дверях. Молчал.

Я обернулась.

— Чего?

— Ань.

— Что?

— Это что у нас, званый ужин?

— Это новоселье.

— Это родители. Они на дачу так одеваются.

— Я не для них стараюсь.

— А для кого?

Я не ответила. У меня было одно слово, которое я могла бы сказать, — «для себя», — и я знала, что это слово тут не подходит. Оно выглядело бы вычурно. Будто я выпрашиваю похвалу.

Я молча достала тарелки. Хорошие, белые, с тонким серым кантом. Ещё одна вещь, купленная давно и почти не доставаемая.

— Ну ладно, — сказал Илья. — Только маме не говори, сколько за это всё отдала.

— Я ничего не отдала.

— Ань.

— Это всё уже было.

Он пожал плечами, ушёл в комнату.

Они приехали в начале седьмого.

Мать Ильи — Тамара Витальевна — была невысокая, плотная, с короткой стрижкой, крашеной в каштан. Она вошла, пахнущая улицей и духами «Может быть», прижала меня к себе так, что я уткнулась подбородком ей в плечо. Сказала:

— Анечка, ну расцвела-то. Илюша, она у тебя расцвела.

— Мам, ну ты как всегда.

Отец — Сергей Палыч — был выше сына, сутулый, с большими руками рабочего человека, хотя работал он давно уже не руками, а в каком-то отделе снабжения. Он принёс пакет: банка солёных огурцов, банка варенья, бутылка коньяка.

— Ань, держи. От огорода и от меня.

— Спасибо, Сергей Палыч.

— Какой я тебе Палыч. Я тебе свёкор.

Засмеялся. Это была его шутка, постоянная, с самой нашей свадьбы. Каждый раз — как первый. Я тоже засмеялась, как каждый раз — как первый.

Мы прошли на кухню.

Тамара Витальевна остановилась в дверях.

Я видела её спину — не лицо, спину. Видела, как она остановилась — на полшаге, как будто упёрлась во что-то невидимое.

Потом она сказала — не мне, в воздух, в кухню:

— Ой.

Только «ой».

Сергей Палыч заглянул из-за её плеча.

— Опа, — сказал он.

Они оба стояли в дверях.

Я смотрела на свой стол — глазами человека, который вдруг увидел его не своими глазами, а чужими. Льняная скатерть. Свечи. Доска с сыром. Курица на блюде. Бокалы под белое — тонкие, на длинной ножке. Салфетки сложены треугольником. В вазе — три ветки эвкалипта, которые я купила утром в цветочном.

И стало ясно: это слишком.

Я ещё ничего не услышала, но уже знала.

Тамара Витальевна вошла на кухню. Обошла стол. Посмотрела на свечи. Подняла одну, понюхала. Поставила обратно — не туда, куда я ставила, чуть в сторону. Это «чуть в сторону» осталось у меня перед глазами надолго.

— Ой, как у вас тут… — сказала она. — Ресторан прямо.

Она засмеялась. Не злобно — растерянно, как смеются женщины, которые хотят показать, что всё в порядке.

— Илюш. Ты что у нас, миллионер?

Илья хохотнул из коридора.

— Мам, не обращай. Это её всё.

Сергей Палыч прошёл к столу. Сел. Хлопнул себя ладонями по коленям.

— Аня, — сказал. — Я тебе так скажу. Откуда ты у него такая взялась-то? Голубых кровей, что ли?

— Сергей Палыч…

— Нет, ну правда. Илюш. — Он повернулся к сыну. Тот уже зашёл, встал у косяка, держал руки в карманах. — Ты где её откопал? Она же у тебя — не нашего поля ягода.

— Пап, ну.

— Что «ну». Ей бы дворец. А ты её в двушку.

Все засмеялись.

Илья — громче всех. Он смеялся так, как смеются мужчины, которым приятно, что их жену вот так вот, по-доброму, при всех. Это была гордость — особенная, мужская, в которой есть «моя» и «смотри, какую отхватил».

Я тоже засмеялась.

Я очень хорошо помню, как засмеялась. Лицом — да. Плечами — нет. Плечи у меня в эту секунду опустились на полсантиметра — я почувствовала это как опускающийся лифт. Внутри, под ключицей, та маленькая лампочка — та самая, которая много лет спустя дрогнет от слова «жаль», — погасла на одно мгновение. На один щелчок.

Потом снова зажглась. Тускло.

— Ну садитесь же, — сказала я. — Стынет всё.

Ужин прошёл хорошо.

Все так и сказали потом — «как хорошо посидели». Тамара Витальевна ела курицу, говорила, что я молодец, что я хозяйка, что Илюше повезло. Сергей Палыч пил коньяк, рассказывал случай из снабжения — тот же, что на нашей свадьбе, и на годовщине, и на его собственном дне рождения. Илья смеялся в нужных местах. Я подливала.

Один раз, ближе к концу, Тамара Витальевна тронула пальцем льняную скатерть. Помяла уголок.

— Это что, лён?

— Лён.

— Не гладится же.

— Я отпариваю.

— Отпариваешь… — Она задумалась. — Анечка. Ну ты возьми клеёнку нормальную. С цветочками. И не паришься. Куда тебе столько труда-то.