Людовица Екай – Скол (страница 3)

Он налил ещё кофе. Поставил кружку обратно.

— Допивай, остынет.

— Угу.

Он ушёл в комнату — собираться. Через минуту я услышала шум воды в ванной.

Я осталась одна на кухне.

Кофе в кружке был свежий, горячий, с молоком, без сахара. Ровно такой, как я люблю. Я смотрела на него и думала: я ведь правда люблю его таким. Это не выдумка. Это не я подстроилась. Я действительно люблю кофе с молоком, без сахара.

И эту кружку я тоже люблю.

И скол.

Я даже не помню, когда он появился. Кажется, на третий год. Я тогда расстроилась — на минуту, на полминуты — и потом подумала: ну и ладно, всё равно она моя любимая.

Слово «любимая» лежало на языке знакомо, как камешек, который годами носишь во рту.

Я попыталась вспомнить ту, фарфоровую. Золотой ободок. Веточку. Тонкий край. Не вспомнила точно — только общее ощущение: что-то тонкое, что-то лёгкое, что-то не моё.

Не моё.

Я сделала глоток. Скол был с другой стороны, я не задела его губами. Восьмилетнее умение.

В ванной зашумел фен. Илья сушил волосы — он всегда сушил, хотя их у него оставалось немного.

Я поставила кружку на стол.

Посмотрела на неё ещё раз — будто видела впервые. Белая. Толстая. С отколотым краем. Удобная для большой ладони. Не для моей — у меня ладонь маленькая, и я всегда держу её двумя руками.

Любимая.

Я повторила это слово про себя — медленно, на пробу, как пробуют слово на чужом языке.

Любимая.

Звучало как чужая интонация, выученная давно и так хорошо, что забыл, что выучил.

Илья вышел из ванной — уже в рубашке, с мокрой ещё чёлкой. Прошёл мимо, чмокнул в висок.

— Поехал. Я к семи.

— Угу.

— Ты сегодня нормально?

— Нормально.

— Ну.

Дверь хлопнула. Два раза щёлкнул замок. Потом — тишина, в которой стало слышно холодильник.

Я сидела ещё минут пять. Потом встала, подошла к раковине. Кофе допивать не стала — вылила в слив. Смотрела, как тёмная вода уходит, оставляя на белом фарфоре раковины тонкий коричневый след.

Помыла кружку. Поставила на сушилку — ручкой к стене, сколом наружу. Так она занимала меньше места.

И только потом, у самой раковины, у меня вдруг вернулось то ощущение под рёбрами. Тяжесть. Мокрое полотенце.

Я подумала: интересно, а сама-то я — какая? Та, фарфоровая. Или та, у которой откололся край.

И тут же поправила себя — мягко, привычно, как поправляют ребёнка, который сказал что-то лишнее за столом.

Глупости какие.

Кружка — это просто кружка.

Я закрыла кран. Вытерла руки. Пошла одеваться на работу.

На антресоли, под старыми одеялами, лежала папка с эскизами. Я не вспомнила о ней.

Ещё.

Глава 3

Это было на третий год.

Мы только въехали в эту квартиру — ту, в которой живём до сих пор. Двушка на восьмом этаже, с окнами во двор, с кухней, в которую с трудом помещался стол на четверых. Ремонт делал Илья с отцом — вдвоём, по выходным, под пиво и обсуждение, какие сейчас стали никудышные шурупы. Я в ремонт почти не лезла. Я только выбирала цвет стен.

Цвет стен я выбирала долго.

Я принесла домой штук восемь маленьких пробников — тех, в которых краски граммов на сто, не больше. Намазала полосы на стене в коридоре — белый тёплый, белый холодный, цвет топлёного молока, цвет необработанного льна, серо-зелёный, серо-голубой, ещё какой-то почти бежевый, и один — глубокий, чернильно-синий, совсем не для всей квартиры, просто для одной стены в спальне.

Илья пришёл с работы. Постоял в коридоре. Посмотрел на полосы.

— Ты чего тут устроила?

— Выбираю.

— Из чего?

— Из всех.

Он усмехнулся. Подошёл, ткнул пальцем в самый светлый, в тёплый белый.

— Вот этот. Нормальный. Светло же. И не маркий.

— Илюш, маркий — он как раз самый. Любая царапина видна.

— Ну тогда вон тот, бежевый.

— А ты вот этот видел? — я показала на серо-голубой.

— Это какого цвета?

— Серо-голубой. Холодный.

— Анют, ну ты что. Это же похоронное. Кто так стены красит.

— Это не похоронное. Это…

Я не закончила. Я не нашла слова. Я знала, что хочу сказать — что это цвет неба перед дождём, цвет мокрого асфальта, цвет, в котором лицо становится спокойным, — но все эти слова вместе звучали так, что я заранее слышала, как он на них ответит. Он ответил бы коротко. «Ну Ань».

В итоге мы покрасили стены в тёплый белый.

Спальню — тоже.

Чернильно-синюю стену я не сделала.

И вот — третий год.

Новоселье. Гости. Вернее, не совсем новоселье — мы жили уже пять месяцев, просто всё откладывали. У Ильи мать с отцом из области, ехать им часа полтора, и каждый раз, когда мы предлагали приехать, они отвечали «как-нибудь». «Как-нибудь» наконец наступило в субботу в начале октября.

Я готовилась с утра.

Илья сказал: «Аня, не парься, мама с отцом простые люди, им оливье и нормально». Я кивнула. Сделала оливье. И ещё — запекла курицу с лимоном и розмарином, сделала салат с грушей, нарезала сыр на доске с веточкой винограда. Поставила свечи — две, тонкие, на кухонный стол. Достала льняную скатерть, которую купила ещё до свадьбы, в маленьком магазине рядом с работой, и которая ни разу не была в деле — лежала в комоде, ждала повода.

Повод вроде наступил.