Людовица Екай – Скол (страница 2)

— Не знаю.

Он посмотрел на меня — не долго, мельком, тем взглядом, которым смотришь на человека, которого знаешь наизусть. Потом открыл холодильник. Сказал что-то про молоко. Сказал, что забыл хлеб. Сказал, что устал.

Я слушала его и думала только одно.

Если ничего не было — почему я закрыла чат, когда вошёл муж?

Я прокручивала кольцо. Один раз. Два. На третий — остановилась.

Чай в кружке с отколотым краем уже остыл совсем.

Глава 2

Утро началось со звука кофемашины.

Илья всегда вставал раньше — на пятнадцать минут, на двадцать, на полчаса, в зависимости от того, во сколько накануне закрыл ноутбук. Эти пятнадцать-двадцать-тридцать минут были его единственным временем в квартире, когда он был один. Я знала это и притворялась, что сплю, дольше, чем нужно. Не для него — для себя. Чтобы у меня тоже было пятнадцать минут, в которые никто меня не видит.

Мы оба делали вид. Он — что не знает, что я не сплю. Я — что сплю.

Кофемашина зашипела во второй раз. Это означало, что он наливает мою чашку.

Я открыла глаза.

Потолок над кроватью был белым, ровным, обыкновенным. Год назад на нём появилась тонкая трещина — от угла к люстре, дугой, как будто кто-то прочертил её мелком. Илья сказал: «Усадка дома, не страшно». Я кивнула. Я часто кивала на слова «не страшно».

Я лежала и смотрела на трещину.

Где-то под рёбрами, ближе к левому боку, было ощущение — не боль, нет, скорее тяжесть, как будто туда положили мокрое полотенце и забыли снять. Это ощущение было давно. Я уже не помнила, когда оно появилось. Может быть, в тот год, когда мы переехали. Может быть, раньше. Тело носило его, как носят старую кофту — не потому что красивая, а потому что под рукой.

— Ань, — сказал Илья из кухни. Не громко. Так, чтобы услышала, если уже не сплю, и не услышала, если ещё.

Я не ответила.

Он повторил:

— Ань. Кофе.

Я встала.

На кухне пахло кофе и его гелем для душа — он всегда мылся перед работой, говорил, «иначе не проснусь». Он стоял у окна, в футболке и тренировочных штанах, держал чашку. Свою. Она была синяя, ничем не примечательная, без сколов, без истории. Мы покупали её в Икее, в один из тех заходов, когда выходишь оттуда с тремя сумками вещей, ни одну из которых не планировал брать.

На столе стояла моя.

Белая. С отколотым краем — небольшим, со стороны, противоположной ручке. Если пить осторожно, его не задеваешь губами. Я давно научилась пить осторожно.

— Доброе, — сказал Илья. Поцеловал в макушку. От него пахло мятой.

— Доброе, — сказала я.

Я села. Обхватила кружку ладонями. Кофе был ровно такой, как я люблю — не слишком крепкий, с молоком, без сахара. Он помнил. Восемь лет — это много, чтобы запомнить. Восемь лет — это много, чтобы перестать замечать, что запомнил.

— Спасибо, — сказала я.

— Ну.

Он не отвернулся от окна. Смотрел на двор. Внизу женщина с коляской переходила дорогу, и водитель машины ей сигналил — не злобно, обыденно, как сигналят те, кто торопится по-настоящему, и те, кто торопится из принципа.

— Совсем оборзели, — сказал Илья.

Я кивнула.

Я смотрела на скол.

Он был размером с ноготь мизинца. Светлый край, почти острый, но за годы я ни разу не порезалась. Кружка была из той серии, которую сейчас уже не делают, — простая, толстая, удобная для большой ладони. Я купила её в супермаркете, на распродаже, по триста семьдесят рублей. Я помню эту цифру, потому что считала её «победой».

До этой кружки была другая.

Та была фарфоровая. Тонкая, с золотым ободком по краю и крошечной золотой веточкой на боку — будто кто-то нарисовал её одним движением и тут же забыл. Я нашла её в маленьком магазине посуды у метро, в которой никто никогда не покупал. Хозяйка магазина была старая, с накрашенными губами и хриплым голосом, и сказала мне:

— Берите, девочка. Это последняя из набора. Парная разбилась.

Кружка стоила две тысячи восемьсот.

Я несла её домой в коробке, обмотанной мятой газетой, и улыбалась — той улыбкой, которая бывает у человека, везущего домой не вещь, а маленькую тайну. Я думала, как поставлю её утром на стол. Как буду держать. Как золотой ободок будет блестеть, когда солнце упадёт под определённым углом.

Дома Илья посмотрел на коробку. Потом на чек, который я не успела убрать.

— Ну ты и тратишь, — сказал он.

Не зло. Удивлённо. Так говорят про детей, которые потеряли варежку.

— Я давно хотела, — сказала я.

— Анют. Две восемьсот за кружку. Вон в Ашане набор — четыре штуки за триста. Нормальные кружки. Чего ты выпендриваешься-то.

Слово «выпендриваешься» осталось висеть в воздухе. Оно было лёгкое, почти ласковое. Он улыбался, когда его произносил.

Я тоже улыбнулась.

— Да я просто. Понравилась.

— Ну смотри. Хозяин — барин.

Он ушёл в комнату. Я осталась с коробкой на кухне.

Я простояла так, наверное, минуту. Потом достала кружку из газеты. Поставила на стол. Посмотрела. Золотой ободок был тонкий, по нему шла лёгкая неровность — рукой делали, не машиной. Я провела по нему пальцем.

Потом вернула в коробку.

На следующий день отнесла обратно. Хозяйка магазина не стала спрашивать, почему. Молча отдала деньги. Только когда я уже выходила, сказала вслед — негромко, как себе:

— Жалко.

Я кивнула, не оборачиваясь.

В Ашане я купила набор за триста — четыре кружки, белые, толстые, удобные. Через полгода две разбила. Ещё через год одна треснула в посудомойке. Осталась последняя.

Та, у которой однажды откололся край.

Та, которая стала моей любимой.

— Ты чего? — Илья наконец отвернулся от окна.

— Ничего.

— Сидишь, в кружку смотришь.

— Думаю.

— О чём?

— Ни о чём.

Он усмехнулся.

— Вот за это и люблю. Думает ни о чём. Главное — серьёзно.

Он подошёл, взял мою чашку — так, как берут, чтобы налить ещё. Я не успела ничего сказать. Он поднял её, и я увидела, как его большой палец прошёл по сколу — тому самому, со стороны, противоположной ручке. Скользнул по острой кромке. Не порезался. Привык.