Людмила Шторк-Шива – Жизнь за гранью или Обретённое счастье (страница 9)

Прошло немало времени, прежде чем Иван пришел в себя. Он открыл глаза: над головой виднелось сквозь свисающую сухую траву синее небо, но до слуха не доносилось ни звука… «Как в могиле!» — с ужасом подумал Иван. Тут он вспомнил все и понял, где находится. Он попытался вскочить, но от сильной боли в голове вновь чуть не потерял сознание. Тогда мальчик осторожно приподнялся; затем, опираясь о глинистую стену, встал. Голова гудела, мысли путались. Иван медленно осмотрел западню, в которую попал. Стенки отвесные — ни одного выступа, опираясь на который можно было бы выбраться наверх. Отверстие, через которое он упал, находилось на высоте в два его роста. Что же делать?

Мальчик крикнул, но голос звучал так глухо, что, казалось, был слышен только ему самому… Вся взрослая злость Ивана испарилась, он почувствовал себя маленьким и перепуганным. Вновь попытался звать на помощь. Но тщетно: собственный крик только громом отдавался в нещадно болевшей голове. Иван опустился на дно шурфа и заплакал.

«Никто меня здесь не найдет, я же специально ушел так, чтобы никто не заметил… Когда отец начнет искать, то сначала всю деревню перероет… Да и начнет-то он искать, только когда стемнеет!..» Отчаяние все больше овладевало мальчиком; хотелось пить, болела голова; земля была влажной и холодной. Он весь продрог, сел на землю, стуча зубами, одновременно облизывая пересохшие губы языком. Стоять больше не было сил, а сидеть было холодно, что же делать? Иван сидел и плакал.

Вдруг мальчик вспомнил, как дядя Богдан говорил, что Бог слышал его, лежащего под завалом… Тогда Иван посмеялся: мол, получил камнем по голове, вот и решил, будто Бог его слышал без батюшки и святых угодников. Но сегодня все выглядело совсем иначе. «Может, оттого, что меня тоже по голове камнем стукнуло? — горько подумал Иван. — А что, если Бог и вправду может услышать не только в церкви?»

Иван вспомнил молитву, которую учил с мамой, потом другую: одна была хвалебной, другая — напутственной; но на память не приходило никой молитвы, подходящей, чтобы просить Бога о помощи… Тогда он в растерянности произнес: «Бог, прости меня! Я не знаю ни одной молитвы, которая говорила бы о том, что мне нужно… Прости, что я собирался угробить Пашку и помоги выбраться отсюда. Я, честное слово, больше не буду желать другим зла, даже если они мне не нравятся!»

Немного посидев, мальчик встал, придерживаясь за стенку шурфа; голова болела все сильнее, щеки начали гореть. «Наверное, жар, — с ужасом подумал Иван. — Что же делать?!» И тут услышал — нет, скорее почувствовал — шаги и чей-то голос. Он вздрогнул: а что, если человек пройдет мимо? Или звуки доносятся с нижней тропы? Оттуда его криков при всем желании не услышать… Но голос — теперь было явственно слышно, что человек не говорит, а поет — звучал громче и громче, а песня была радостной и торжествующей. Иван закричал. Каждый звук отдавался в голове ударом молота, но он все кричал и кричал, боясь, что его не услышат.

* * *

Поднявшись на гору, Павлик в последний посмотрел раз вниз, на ущелье, державшее в объятьях деревню. Он вспомнил, что вскоре односельчане двинутся домой. Пора было спускаться — баба Марья станет волноваться, если он не вернется вовремя. Павлик запел самую веселую и торжествующую песню, какую только знал, и прыжками помчался вниз. И тут вспомнил про более короткую тропу, ведшую в деревню от верхних шахт — она проходила совсем рядом и изрядно сокращала путь. Мальчик зашагал этим путем и спустился уже довольно далеко, когда услышал голос, исходивший словно из-под земли:

— Помогите! Помогите! Помогите! Кто-нибудь, вытащите меня!

У Павлика мороз пробежал по спине! Он был уверен, что находится здесь один, ведь по воскресеньям на гору никто не поднимался… Первым желанием было вернуться и спускаться в Николаевку прежним путем. Ноги сами поворачивали назад, унося от страшного, тоскливого голоса, доносящегося из-под земли. «Покойник зовет…» — сказали бы деревенские бабы. Суеверным Павлик не был, но теперь разом вспомнил все страшные сказки, слышанные от бабы Марьи.

— Помогите! Помогите! Спасите! Услышьте же кто-нибудь! Ради Бога, вытащите меня отсюда! — не унимался голос.

Павлик, уже повернувший было, остановился. Кто-то просит — просит ради Бога… Мальчик не мог не откликнуться на этот зов. Дрожа всем телом, он медленно продолжил спуск по тропе и вскоре понял, что голос раздается где-то в стороне от тропы. Вспомнив рассказы о заброшенных выработках, Павлик осторожно свернул в заросли травы, внимательно глядя под ноги, готовый в любой момент отпрыгнуть, если земля вдруг начнет осыпаться под ногами.

Наконец голос зазвучал совсем близко, причем действительно шел из-под земли, Павлик едва удерживался, чтобы не убежать с этого страшного места. Затем он разглядел скрытую высокой травой яму — один край обвалился, зияя свежеобсыпанной глиной. Голос доносился оттуда. На душе стало легче: значит, зовет упавший в старую выработку человек… Павлик подошел ближе:

— Кто здесь?

— Я это я, я упал в яму. Вытащите меня, пожалуйста!

— Кто — ты?

— Иван Прикускин. Спасите меня!

Иван… Только сегодня он угрожал расправой, отравил все воспоминания Павлика о детстве… И вот теперь ему нужна помощь.

«Иисус, ну почему? — обиженно подумал Павлик. — Почему именно я должен ему помогать?» А язык будто сам собой произносил тем временем слова:

— Мне тебя не вытащить — яма глубокая, а веревки у меня нет. Подожди, я схожу в деревню за помощью.

— Не уходите, не уходите, кто бы вы ни были. Не оставляете меня одного! Мне страшно!

— Я не смогу помочь, если не уйду. Придется тебе подождать.

— Мне холодно! Я уже не могу больше, придумайте что-нибудь! — голос Ивана был совсем не таким дерзким, как на ярмарке.

«Да, сильно меняется человек в зависимости от того, где он находится…» — с грустью подумал Павлик. Он снял куртку и бросил вниз.

— Согрейся немного, я скоро вернусь и взрослых приведу, — крикнул он и, вернувшись на тропу, поспешил вниз.

Глава

XII

Когда куртка упала на дно, Иван поднял ее — и вдруг понял, кем оказался его спаситель… Сначала он швырнул ни в чем не повинную одежку наземь и выругался — хорошо, что Павлик уже исчез, иначе остатки желания помочь Ивану испарились бы в его душе. Но, просидев несколько минут, Иван вновь задрожал всем телом и вынужден был забыть про всякую гордость. Он поднял куртку и натянул поверх своей — стало немного теплее. И вдруг он вспомнил, что лишь несколько минут назад просил Бога о помощи и обещал перестать ненавидеть Пашку. Как легко обещать и как трудно исполнять обещанное!

Иван ждал достаточно долго, чтобы ему хватило времени подумать. Он не мог отрицать, что Бог услышал его молитву — и без батюшки, и без святых угодников… Но как ужасно, что Он послал на помощь именно Пашку! Иван не мог простить этого Богу и чувствовал себя глубоко оскорбленным, словно его вывели из темного лабиринта на свет, но вывели обманом… Он был благодарен и обижен одновременно. А голос совести, привычно заглушаемый раньше, твердил: «Ты ненавидишь его потому, что завидуешь… Прекрати! Павлик ничего плохого тебе не сделал. Вот ты — ты чуть не убил его сегодня. А он тебе жизнь спасает…» И противопоставить этому голосу было нечего.

* * *

Павлик быстро бежал вниз по тропе, как вдруг на повороте — там, где верхняя тропа нависает над нижней — увидел груду камней, которая могла вот-вот обвалиться. «Это же так опасно! Вдруг дождем подмоет — и она рухнет, еще зашибет кого-нибудь», — подумал Павлик. Он примерился, нажал — камни с грохотом покатились вниз, не причиняя никому вреда.

В деревне он пошел не на ярмарку, откуда уже отправлялись в Дубравку подводы, а к дому Прикускиных. Встав у массивных ворот, которые можно было сравнить только с крепостными, Павлик забарабанил по дубовым доскам — сперва кулаками, а потом и подобранным с земли камнем. Прошло немало времени, прежде чем со двора недовольным голосом отозвалась хозяйка:

— Кто там гремит, как на пожар? Кому делать нечего?

Открыв глухую, массивную калитку, она возмутилась.

— Что за наглость! Нищим не подаю, — и собралась захлопнуть дверь.

— Иван! — почти закричал Павлик. — Там, в горах, Иван!..

— Иван? Где? Он не в горах, а на ярмарке. Или носится с друзьями по деревне!

— Нет, он в горах! Упал в старый шурф, я его слышал, и он сам сказал, что он — Иван Прикускин.

— Кажется, ты — сын Богдана Приходько?

— Да.

— А как ты в горах оказался? Небось, сам нашего Ивана заманил туда, а потом и скинул в шурф — за то, что он раньше тебя дразнил?

У Павлика дух захватило от такой несправедливости.

— Я ходил на шахту, где папа погиб! — с горящими обидой глазами мальчик был так похож на своего отца. — Не знаю, что ваш сын делал в горах. А не верите — ищите его сами!

— Ну что ты так сразу… Я не обвиняю тебя, просто не могу понять, что он делал в горах.

Мать Ивана испугалась, что мальчик уйдет и не захочет показать место, а сами они до темна вряд ли найдут. Ведь всяких шурфов да выработок немало нарыли в свое время.

— Нужно позвать нескольких мужчин и взять веревку. Яма там глубокая, края совсем слабые — я не смог даже увидеть Ивана.

— Так что же ты стоишь? А ну, бегом в отцову лавку! — всполошилась мать. — А я пойду веревку искать!