Людмила Шторк-Шива – Жизнь за гранью или Обретённое счастье (страница 11)
— Ты где пропадал? Небось, на шахты ходил?
— А вы откуда знаете?
— Да все соседи видели, как ты в гору пошел.
— А я думал, никто и внимания не обратит.
— Да уж, сначала нос николаевскому торгашу утер, а потом думает, будто его не заметят!
Павлик не мог понять, сердится баба Марья или наоборот… И решил осторожно выяснить:
— А тетя Фекла уже передала то, что я ей оставил?
— Передала, передала. Если бы не передала, я бы тебя сейчас не так встречала! Надрала бы уши… А как она рассказала про тамошнего торгаша, уж рука не поднимается. Поешь и ложись спать.
— Хорошо, — радостно подбежал к столу Павлик и схватил ломоть белого хлеба и кружку молока.
— Хотела парным тебя напоить, да прогулял ты свое парное, остыло уж.
— И так вкусно!
— Особенно когда с утра ничего не ел.
— А откуда вы знаете, что я не обедал?
— Что ж я, совсем глупая? Обед-то твой в телеге назад приехал, а ты в гору пошел еще до обеда. Да и по аппетиту видно… Ладно, спокойной ночи! Помолись на образа, да спать. А то завтра зорьку проспишь.
* * *
Новость о том, как Павлик пришел Ивану на выручку, достигла Дубравки после следующей ярмарки. Сам Павлик ничего не сказал — даже бабе Марье. Конечно, таким поступком можно было гордиться, но только не в этом случае. Ему тяжело было вспоминать о том дне. Перед глазами так и вставала груда камней, нависшая над тропой, и невольно приходил на ум вопрос: «За что?» Павлик и мысли не допускал, что продажа корзин по цене, указанной старостой ярмарки — преступление, караемое смертью… «А если не за это, тогда за что же?»
На следующую ярмарку вместе с Павликом отправилась баба Марья: и мальчику надо было зимнюю одежду купить, и самой теплый платок давно был нужен. Да и арендатор обещал часть платы отдать — вперед, зерном. Баба Марья была очень рада этому. Хотя все необходимое в доме было, однако они с Павликом едва сводили концы с концами. Не всякий день на столе бывал белый хлеб — нередко приходилось довольствоваться и черным. Выручала корова, исправно дающая достаточно молока. Уже два года, как Павлик помогал с заготовкой для нее корма, так что баба Марья больше не ждала с замиранием сердца наступления зимы. И нынешняя поездка на ярмарку была своего рода символом того, что теперь все будет проще и легче — ведь мальчик подрос, и теперь в доме есть мужчина.
О памятном событии говорили на ярмарке много: люди подходили, расспрашивали о подробностях, но Павлик отмалчивался или отделывался пустыми короткими фразами. Немногословный дядя Илья все же сказал кому-то, как Иван в бреду просил прощения за то, что хотел убить Павлика. Как и во всех деревнях и небольших городках, слухи в Николаевке разлетались стремительно и были весьма разноречивыми. В меру фантазии всяк выдумывал свое, но правды не знал никто. И потому каждый старался выведать у Павлика хоть малость — и стать первым, кто знает, что же случилось на самом деле. И то сказать — не спрашивать же у самих Прикускиных, да они же и на порог-то не пустят!
Это было правдой: семья Ивана хранила о случившемся молчание: достаточно и того, что уже знают. Ведь от отношения сельчан зависело все их благосостояние. Если николаевцы перестанут ходить в лавку, достаток, долгие годы накапливаемый в доме, начнет таять. Когда люди зависимы друг от друга, это чаще всего заставляет их не проявлять открыто ненависти или отторжения, и тем предохраняет от многих осложнений, заставляя сохранять хотя бы иллюзию добрых отношений. Но в ледяном доме, даже самом красивом, не согреешься. Так и в сердцах этих людей стоял холод по отношению друг к другу; и их не тянуло к общению — разве только по необходимости…
* * *
Бродя с бабой Марьей по рядам и примеряя теплые полушубки, Павлик мучился все теми же вопросами: «Почему? За что?» Всю неделю у него получалось не думать, не вспоминать, но здесь все напоминало о прошлой ярмарке, и мальчик не мог избавиться от этого вопроса. Кроме того, он узнал, что Иван все еще не выходит из дому; поговаривали, будто он все еще не встает…
Павлик попросил пятачок на леденец.
- Леденец же два с полтиной стоит.
- Я тоже хочу…
— Так я сластей не ем.
— Я не вам хотел… — смутился мальчик.
— А кому же? — баба Марья была озадачена.
— Я к Ивану хотел зайти…
— Так говорят, он убить тебя хотел?
— Это все слухи…
— И обижал он тебя сызмальства.
— То давно было. Я все-таки хочу к нему зайти…
— Что ж, дело твое. А без гостинца и вправду нехорошо к больному явиться.
Когда тетка Марья пошла к арендатору за обещанным зерном, Павлик двинулся в сторону дома Прикускиных. Ноги не хотели слушаться, но Павлик, весь внутренне сжавшись, все-таки заставлял себя решительно шагать вперед. Он устал от мучительного вопроса, лишавшего покоя и сна. Мальчик не привык жить с обидой в душе, и она давила, мешая дышать и жить. «Я слишком слаба, чтобы носить в себе обиды…» — вспоминался голос матери. «Да, и я слишком слаб, чтобы носить такой груз… Но пока не узнаю, почему он решил это сделать, не смогу простить и избавиться от этой ноши. И надо сделать это сейчас, ведь после я не скоро попаду в Николаевку», — думал Павлик.
Постучав в ворота, он приготовился к неласковому приему, по опыту зная, как умеют эти люди обращаться с окружающими вообще и с ним в частности. Через несколько минут калитка приоткрылась, и в щелке показалось сердитое лицо Ивановой матери.
— Здравствуйте, тетя Клава, я хотел узнать о здоровье Ивана.
Павлик ожидал, что она буркнет что-нибудь и захлопнет тяжелую дубовую створку, но женщина вдруг широко распахнула ее и затараторила:
— Конечно, проходи, проходи. Погоди только, собаку закрою, она у нас злая очень, как бы с цепи не сорвалась.
Павлик вошел, чуть смущаясь от непривычно закрытого пространства — у всех селян были тонкие заборы из хаотично переплетенных веток, и калитки, сквозь которые было видно, что делается во дворе.
— Проходи, проходи. Иван, наверное, тебе обрадуется…
«Обрадуется? Трудно представить и непривычно слышать…» — мальчик был удивлен и растерян.
Однако Иван действительно встретил Павлика улыбкой, хотя и выглядел плохо. Под глазами расплывались иссиня-черные синяки, голова была перевязана, лицо больше напоминало бледно-желтую маску. «Такими рисуют души в преисподней», — подумал Павлик, здороваясь.
— Я очень ждал тебя, — сразу, без вступлений заговорил Иван; голос его был слабым и хрипловатым, — даже отца просил, чтобы он поехал к вам в Дубраку и привез тебя. Но он сказал, ты не поедешь. Не думал, что сам придешь… Но так рад!
— А зачем ты хотел меня видеть?
— Чтобы прощения попросить — за все, что тебе сделал.
— Но…
— Там, в яме этой, я молился… не так, как батюшка учит, а своими словами. Попросил у Бога помощи, и Он прислал тебя. Раньше я смеялся над твоим отцом, что ему пришло в голову, будто Бог слышит нас и без батюшки и без святых угодников. Думал, он потому так говорит, что по голове камнем ударило. Но теперь тоже верю, И все равно — оттого ли, что тоже камнем по голове получил, или оттого, что ты пришел и меня выручил. Там, в шурфе, я обещал Богу, что если Он поможет, я переменю отношение и к тебе, и другим людям. Ко всем, кого даже на дух не переношу.
Павлик напряженно ждал, что Иван расскажет о своем намерении убить его; мальчику так не хотелось произносить мучивший его вопрос: «За что?» Но Иван говорил обо всем, кроме этого. Наконец Павлик не выдержал:
— Ты хотел убить меня. За что?
— Так это ты сбросил вниз камни…
— Я.
— Значит, я вдвойне перед тобой в долгу за тот день. Вся деревня гадает, действительно ли я собирался убить тебя или только мечтал об этом? Я уже знаю, что никто не видел этой груды камней, и не мог догадаться, кто же ее рассыпал.
— Я ее столкнул, когда за помощью шел. Но не думал тогда, что это для меня была ловушка приготовлена. Только когда ты в бреду об этом говорить начал, все понял. И не могу понять, за что? Неужели из-за корзин?
— Нет, корзины были последней каплей. Родители всегда говорили, что твой отец — пришлый еретик. И вообще все вы, оторванцы…
— Но ведь папа сам считал себя грешником и раскаялся. Да и до того о своих суждениях никому не говорил.
— А чего говорить? Все и так знали, что он так считает. И еще, у твоего отца все получалось, за что ни возьмись. И ты… Не такой как все. Драться не хотел, все о небе своем твердил, как святой какой-то… А потом я не видел тебя три года. И вот ты пришел — такой крепкий и высокий… И корзины свои принес…
«Как вода вымывает глину, так зависть, сынок, разъедает всю душу человека, — вспомнились вдруг Павлику слова матери, — берегись ее, как болезни заразной!»
Павлик смотрел на Ивана, и вдруг ясно понял: убийцами в одночасье не становятся. Родители Ивана чуть не воспитали сына убийцей… К счастью, Бог вмешался и не дал сатане завершить свою работу в душе Ивана. А потом родители недоумевали бы, что это вдруг случилось с любимым дитятком?.. Не понимая, что фундамент заложили сами, вселяя в сыновью душу зависть и отторжение от людей, а тот лишь возвел на фундаменте стены собственной духовной тюрьмы. Конечно, высказывая при сыне свою зависть к одним и презрение к другим, они не думали, во что вырастет все это в душе ребенка; но