Людмила Шторк-Шива – Жизнь за гранью или Обретённое счастье (страница 10)

Она раздавала команды, словно весь мир обязан был ей повиноваться. Павлику захотелось махнуть на все рукой и отправиться домой: достаточно того, что он сообщил о беде, а выслушивать приказания этих людей он вовсе не обязан. Отцовская горячая кровь, не терпящая никакого принуждения, взыграла в мальчике; он развернулся и молча пошел по улице.

— Ты куда? Лавка в другой стороне!

— Я не обязан выслушивать ни оскорблений, ни приказов. Сказали бы лучше спасибо, что я не побоялся узнать, кто в шурф провалился, — голос его был спокоен, сдержан, но тверд.

— Надо же, какой! Не так обратились к нему! — взвинтилась женщина, но потом вдруг вспомнила, что без Павлика они не успеют найти Ивана до ночи. — Ну ладно… — она замялась. — Извини… сходи в лавку к отцу, а то я не успею все сразу, ведь нужно быстрее.

С трудом выдавливая из себя эти слова, она думала: «Ладно, оторванец, мы еще посмотрим, кто виноват, что мой Иван там, в горах… зазнайка хохляцкая!» Однако черные мысли прикрывала натянутая вежливая улыбка, больше похожая в этот момент на оскал.

Павлику было неприятно стоять здесь, словно он поневоле стал соучастником какого-то нечестного дела. Хотелось уйти домой, а еще лучше — в свой тихий уголок возле посаженной отцом ивы. Но тут вспомнился голос из ямы: «Ради Бога!..» Нет, как бы ни были злы или испорченны эти люди, Бог их все-таки любит; а значит, хочет, чтобы они жили и научились любить Бога и ближних. Он быстро пошел по улице, направляясь к лавке, и тут увидел шагающего навстречу Иванова отца.

— Дядя Степан, хорошо, что вы мне встретились! — начал было Павлик.

— Хорошо. Говоришь? Ну нет! На свою беду ты меня встретил! Мне уже вся деревня в лицо ткнула твоими дешевыми корзинами. Как ты посмел сбить мне цену!

— Дядя Степан, — опять начал Павлик, — погодите…

— Так ты еще и затыкать меня вздумал! — Степан размахнулся и хотел было ударить Павлика, но тот увернулся.

От старшего Прикускина разило самогоном. Первым желанием было убежать, но вновь имя Бога, произнесенного Иваном там, в яме, остановило мальчика.

— Ваш сын в горах провалился в яму… — выпалил Павлик, вновь уворачиваясь от разбушевавшегося торговца.

— Ты его сбросил, оторванец? Признавайся!

— Если бы я его сбросил, так не пришел бы сейчас сюда за помощью, — с недетской силой схватив занесенную над ним руку, ответил мальчик. — Только какая с вас, пьяного, помощь?.

— Что? Что? Иван? Он нуждается в помощи? — немного трезвея, спросил торговец.

— Да. Ваша жена уже побежала за веревками. Нужно торопиться — в темноте мне дороги не найти.

— Сейчас, сейчас…

Степан как мог быстро зашагал к дому. Войдя во двор, он опрокинул на голову ведро холодной воды, чтобы немного выбить хмель. Затем, позвав соседа, рассказал о беде. Тот нехотя согласился помочь. Степана и все его семейство недолюбливали в деревне за жадность, но отказать не смели — все-таки он держал единственную лавку. Еще откажется потом продать табаку или муки, жди потом от ярмарки к ярмарке.

В лучах заходящего солнца небольшая группа быстро поднималась на гору. Павлик оглянулся: дубравские подводы уже выезжали за околицу Николаевки. «То-то баба Марья рассердится, что я не приехал со всеми. Да что там рассердится — волноваться она будет… И как я доберусь один домой?» — испугался вдруг Павлик. Но потом увидел еще две телеги, стоявшие подле трактира, и успокоился, надеясь, что успеет прийти к тому времени, когда их владельцы соберутся домой.

Глава

XIII

Тем временем Иван уже несколько раз терял сознание, у него начался бред. Тени казались руками, тянущимися к нему из-под земли, чтобы затащить в преисподнюю. Трава, свисающая с края ямы, казалась волосами леших, посягающих на его душу… Все страшные сказки, слышанные в детстве, ожили и мучили кошмарами. Как часто матери, не задумываясь, наполняют такими ужасами сознание детей, порабощая их страхами, во власти которых они живут потом многие годы… Страхами, всплывающими при всяком удобном случае и порождающими непредсказуемые поступки.

Иван кричал, метался, затем снова погружался во тьму. Голова нестерпимо болела, на затылке вздулась огромная шишка.

А Павлик, воспитанный матерью на библейских историях, приученный бояться только того, что реально, вышагивал впереди маленькой группы, всматриваясь в траву под ногами. Страх упасть в яму был более реален, чем все лешие и водяные, о которых он знал только понаслышке — от соседей, и от бабы Марьи. Но все это воспринималось как сказка, потому что фундамент был уже заложен теми, кому ребенок доверяет больше всех.

* * *

Когда маленькая группа достигла цели, тени начали сгущаться. По дороге Прикускин не раз переспрашивал: уверен ли Павлик, что Иван был в шурфе, не привиделось ли ему все это? Но Павлик уверенно шел вперед, отвечая всякий раз, что уверен. Наконец он увидел впереди знакомый провал.

— Здесь.

— Смотрите, действительно свежий след обвала!

Степан подошел ближе к отверстию и крикнул:

— Есть здесь кто-нибудь?

Ветер раскачивал кроны деревьев и шелестел травой, но больше ни каких звуков не было слышно.

— Ты обманул нас, негодный мальчишка! — возмутилась мать Ивана.

— Полегче, женщина! — прикрикнул сосед. — Этот парень из-за вашего сорванца домой не попал со своими, а вы так его благодарите! Может, Иван ваш уснул. Или без сознания. Проверить надо.

— А кто будет спускаться, я что ли? Может, это он нарочно — избавиться от конкурентов хочет… — Степан опасливо покосился на яму.

— Какие же вы все-таки… — в сердцах выкрикнул сосед. — Я полезу!

Он молча опоясался веревкой, обмотал конец вокруг камня и завязал.

— Дядя Илья, мне сподручнее, я ведь легче. Вы можете еще землю обвалить, а вдруг Иван под тем местом окажется? И потом, если веревка сорвется с камня, мы вас не удержим.

— А тебе не боязно?

— Боязно, но так лучше. Если Ивану плохо, я обвяжу его веревкой, а вы вытащите.

— Храбрый ты, малец.

— Я не малец, мне уже тринадцать скоро.

— Ну не малец — так не малец, — буркнул дядя Илья в бороду. — Но все равно молодец.

Он обвязал Павлика веревкой, недовольно поглядывая на Прикускиных, опасливо косящихся на ставшую уже темной яму. Даже взрослым было боязно в наступающей темноте среди старых шахт, откуда — если верить деревенским басням — не раз слышались всякие стоны и голоса…

Павлик осторожно спускался на дно шурфа, стараясь не вызвать нового обвала. Чем ниже, тем темнее становилось. Наконец ноги его коснулись дна.

— Я на месте, — крикнул мальчик и стал оглядываться вокруг.

На дне почти ничего не было видно, вечерний сумрак здесь был очень густым, словно воздух в шахте был наполнен черным порошком…

— Видишь его?

— Пока нет, здесь уже темно, сейчас пройду немного.

И вдруг веревка в руках дяди Ильи резко рванулась — так, что он едва удержал.

— Что случилось? — в голосе мужчины слышались сочувствие и страх.

— Упал… Это он, я о него споткнулся, лежит на земле.

— Дышит?

— Да.

— Это наш Иван? — голос женщины дрожал, но чувствовалось: она все еще надеется, что это не ее мальчик. Как часто мы желаем не верить очевидному, если это не входит в наши планы и намерения.

— Так темно же здесь! — усталым голосом произнес Павлик.

Он ощупью обвязал неподвижного Ивана.

— Поднимайте!

Просто от боли или от прикосновений, но Иван пришел в себя и застонал.

— Ивашка, мальчик мой! — запричитала мать. — Кто же тебя так?

— Эй, не подходите близко к краю, здесь уже земля сыплется, — крикнул Павлик.

Наконец Иван был поднят, и родители кинулись к своему дитятке. Хорошо, сосед был с ними, иначе долго пришлось бы Павлику ждать своей очереди. Илья быстро освободил веревку и спустил вниз, понимая, что хоть и храбрый, но Павлик всего лишь мальчик, и долгое пребывание на дне темной ямы не пойдет ему на пользу.

* * *

В Николаевку спасатели вернулись, когда уже стояла ночь. Всю дорогу Ивана пришлось нести на руках, и мужчины устали. Парень бредил и просил у Бога и людей прощения за то, что хотел убить Павлика, умолял не уносить его в преисподнюю, обещал исправиться… Но никто, кроме Павлика, не мог понять истинного смысла этих слов. А перед глазами мальчика то и дело вставала груда камней, нависшая над нижней тропой, и он то и дело шептал: «Иисус, помоги мне простить! И не говори обо всем этом моей матушке, пусть она не огорчается…»

Домой Павлик вернулся с последними запоздавшими односельчанами. Всю дорогу он правил лошадью соседа, после обильных возлияний уже плохо понимавшего, что происходит. Павлик довез его до дому, завел лошадь во двор и, убедившись, то жена вышла встречать загулявшего мужа, отправился к себе. Войдя в дом, Павлик нашел хозяйку сидящей за столом.

— Баба Марья, почему вы не спите? Ведь уже поздно!