Людмила Шторк-Шива – Жизнь за гранью или Обретённое счастье (страница 7)
И теперь мальчик всеми силами души старался не осудить дядю Кузьму за то, что он сделал с бедной ланью. Да и с ним самим тоже — ведь на спине вспух толстый рубец, не дававший ни на миг забыть об ударе…
Глава
IX
Идя домой с новой корзиной, Павлик заправил рубаху в штаны, чтобы баба Марья не ругала за оторванный край. Изделие его баба Марья похвалила, но вечером, перед сном, все-таки заметила рванный край.
— А это что? — удивилась и расстроилась она.
И Павлику пришлось рассказать о случившемся в дубовой роще. Умолчал он лишь о тайнике.
— Ну и что, что зверина ранена! Лучше подсобил бы ему добить дичь да попросил бы мяса.
— Баба Марья, она же живая! У нее такие глаза были!
— Ох, и жалостливый же ты! Жалостливый, да глупый! А как же мы жить-то будем, если всю скотину жалеть начнем да резать перестанем? Ты ведь мясо-то ешь?
— Ем, — потупился Павлик, — но ведь это другое. Этих животных специально выращивают на мясо, да и не видел я никогда, как их режут. А тут вольная животина, красивая да свободная, не мог я ее предать.
— Ты неисправим! Умудрился рубаху испортить ради животины, которую на мясо пустить надо, да еще и говоришь, будто о человеке! «Предать не мог» — надо же!
— Люди хуже, они злые, — не поднимая головы, проворчал Павлик.
— Люди и впрямь злее самых страшных зверей бывают, но все-таки они — люди!
— И в чем же их заслуга? — рассержено крикнул мальчик. — В том, что они сильнее или умнее, чем животные? Люди злые, они хуже зверей!
— Надо же, заговорил как! — удивилась баба Марья. — А что мать твоя сказала бы на это?
— А вы меня мамой не тыкайте! — вскинулся мальчик и отвернулся к своей лавке, где ему было постелено.
— А что у тебя на спине-то? — охнула баба Марья.
— Люди напомнили, что они выше животных, — буркнул Павлик.
— Ты еще слишком мал, чтобы судить людей… — протянула баба Марья. — Но… — и, осторожно прикоснувшись к рубцу на спине, добавила: — С Кузьмой я завтра поговорю!
* * *
Утром Павлик отправился к деду Василию. Всю ночь не только саднил рубец на спине, но и не давала спать обида в душе. К утру он так устал от этой тяжести на душе, что готов был понять и простить что угодно, только бы освободиться.
— Здравствуйте, дед Василий.
— Здоровеньки булы, хлопец, коль не шутишь. А чего так рано, вопросы накопил по плетенкам?
— Нет, я о другом спросить хотел. Почему Бог людей выбрал, чтобы они были Его детьми? Они ведь так много зла творят!
— Надо же, до каких вопросов дошел! Не знаю, за что Бог людей выбирает да любит. Зато знаю, как дьявол ненавидит все, что любит и ценит Бог. Вот, посмотри: Бог сказал, что золото и драгоценные камни для украшения храмов должны употребляться, а дьявол пролил на них море крови. Бог вознес человека, как вершину творения, а дьявол сделал его хуже всех на земле… Не спрашивай, за что или почему. Лучше возьми Библию и прочитай, каким Бог хочет видеть человека… Тогда и поймешь, что и почему. А с чего это ты спрашивать-то надумал?
Павлик рассказал о вчерашнем, и на этот раз умолчав, правда, о своем тайном убежище.
— Вот что я скажу, малыш! Ты, как и я в молодости, все стараешься, чтобы правда да добро жили на свете. Только я кулаками эту правду насаждал — вот и оказался здесь, без права возвращения на родину. Невозможно всех людей заставить творить лишь добро да справедливость… У нас, на Украине были люди, штундами их в народе звали; говорили, будто от немцев пошло — они на час собирались Библию читать и молиться. По-немецки «штунде» — это вроде «час» по-нашему. Так вот, они тоже твердили, что все неправильно живут, что Богу угождать жизнью нужно, любить добро и Богу славу петь! А что получилось? Их подожгли да избили наши же сельчане, чтобы смуту в народе не сеяли. Батюшка-то первым благословил сельчан на такое дело… Добро, говоришь? А что есть добро? Вот поп наш толковал, что избить штунду — тоже добро!
— Как же так, дед Василий? Разве людей избивать — может быть добром?
— Люди часто путают, что добро, а что зло.
— Это же так просто: добро — это добро, а зло — это зло…
— Для дитяти все просто, вот потому Христос и говорил: «кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном»3. А я вот — жизнь прожил и только теперь понял, что самому нужно добра искать да добро творить, а не заставлять других по твоим правилам жить, какими бы добрыми они тебе ни казались. А многие и до конца дней так и не понимают ничего — все в чужую жизнь да в чужой огород заглядывают, а свое счастье пропускают…
Они поговорили еще немного, потом Павлик побежал домой, чтобы помочь бабе Марье полоть огород.
* * *
Летняя жара сменилась осенней прохладой, все чаще шли дожди, в садах начался сбор урожая. Павлик уже снабдил всех соседей хорошими корзинами и даже наплел в запас. Однажды баба Марья предложила:
— А почему бы тебе не сходить на ярмарку и не поторговать?
— Кому нужны мои корзины? — засомневался мальчик.
— А ты попробуй — корзины в хозяйстве всегда пригодятся. Только не запрашивай дорого, как приезжие торговцы — чай не вез свою работу далеко. Ведь арендатор-то еще не скоро заплатит, а к зиме одежку тебе готовить нужно, вырос ты из всего.
* * *
И вот ранним воскресным утром, когда солнце только чуть посеребрило верхушки гор, Павлик вышагивал рядом с телегой соседа, на которую погрузил свои корзины.
— Тетка Марья говорила, что ты, малец, к заутрене собрался?
— Хотелось бы.
Павлик не знал, сердит его желание соседа или нет, — дубравцы не признавали николаевскую церковь, а николаевцы дубравскую, — и потому не решился распространяться о своих намерениях. Но ему так хотелось попасть в церковь, куда ходила мама! Хотя в церкви он всегда чувствовал себя как-то скованно. Мама приучила его любить Бога; да и папа, пусть не ходил в церковь, все же возмущался, когда кто-нибудь пытался пугать его судами Божьими.
«Каждый человек пожнет то, что посеял, — говорил он. — Бог не будет его наказывать. Самое страшное наказание, если Бог перестанет нас охранять от последствий наших же поступков. Бог не похож на вас, Он не злится, когда мы живем неправильно…»
Тогда соседи принимались ругаться и открещиваться от него, как от нечистого. Но Павлик так и чувствовал Бога — как любящего, но справедливого, а не грозного и осуждающего. В церкви лики святых взирали на прихожан со строгим неодобрением, и Павлик невольно сжимался под их взглядами, чувствовал себя таким маленьким, ничтожным и порочным… И не мог после этого молиться. Зато в поле или в горах так легко было молиться и петь о небе и о Боге! И Бог казался таким родным и близким! После этого хотелось любить людей и делать все только доброе и хорошее, хотелось быть чище и лучше…
Павлик шел молча, погруженный в свои думы, как вдруг сосед вновь заговорил:
— Ладно, я оставлю твои корзины на телеге, можешь идти к своим нехристям, только чтоб потом я не слышал, что ты рассказываешь об их службе…
— Я и не собирался… А почему вы их нехристями называете? Они ведь такие же православные…
— А ты не умничай! Все они притворщики! Сначала на службу идут, праведную мину корчат, а потом нас на ярмарке обманывают да обсчитывают — знают, что нам некуда больше идти, чтобы все для хозяйства купить!
Павлик промолчал, думая: «Так ведь и наши не подарок — матерятся и напиваются, дерутся… Но Бог же все равно нас любит… И их тоже любит… Даже когда наказывает. Мама часто ведь говорила об этом. И нашла все это в такой же Библии, какая у вас, дядя Никола, под иконостасом лежит… Вот и дед Василий считает, что мама учила правильно! Так почему же люди не хотят думать об этом и прощать не учатся?»
Душа Павлика искала чего-то — только он не мог понять, чего. Хотелось особой близости Бога, хотелось любви и тепла… И радости, большой радости! Но что-то никак не получалось радоваться. Вокруг было так много всего, что огорчало… Да и в себе — тоже. И мальчик чувствовал себя виноватым перед чистым, святым Богом, Который хотел, чтобы люди жили в радости и в любви… Даже после исповеди он не обретал ни радости, ни освобождения, хотя батюшка и говорил, что ему прощаются все грехи…
Сосед сдержал слово и сохранил корзины до прихода Павлика на ярмарку. Мальчик пришел расстроенным и задумчивым. Он думал, что в церкви, куда ходила мама, найдет любовь, радость и справедливость… Ведь именно там она училась всему, о чем рассказывала. Но в николаевской церкви он ощутил то же, что и в дубравской…
Глава
X
Ярмарка прошла на удивление удачно: не успел Павлик выложить свои корзины, как подошел мужик и купил две сразу. Еще одну купила пожилая баба. Народ нахваливал умение мальчика и радовался недорогим корзинам.
Вдруг к Павлику подошел Иван. Многое забыл Павлик из тех лет, что прожил в Николаевке, но не Ивана! Павлик сразу узнал веснушчатое лицо и наглый, заносчивый взгляд сына торговца с соседней улицы — именно он был заводилой всех драк, чаще всех дразнил Павлика оторванцем и при всяком удобном случае бил.
— Это ты здесь нам цены сбиваешь? — прошипел сквозь зубы Иван.
— Я сплел эти корзины сам и могу продавать, считаю нужным, — спокойно ответил Павлик. — К тому же я не дешево продаю, а так, как сказал мне начальник ярмарки.
— Ишь, оторванец паршивый! Вот надаю тебе горячих! — Иван старался оттеснить Павлика от товара и от соседа, чтобы безнаказанно начать драку за рядами.