Людмила Шторк-Шива – Жизнь за гранью или Обретённое счастье (страница 6)

— Она что, говорила вам? — зарделся мальчик.

— Говорила, говорила… Да ты не зазнавайся.

— Не буду. Но я так рад, что она рада!.. Мама очень переживала, чтобы я обузой никому не был.

— Работящий, да прилежный никому обузой не станет.

В этот день старый Василий с Павликом долго просидели под ивой. Василий показал, как резать прутья, вымачивать их и плести корзины, а заодно учил мальчика новым песням. Низким, красивым голосом дед выводил песни детства и юности, почти забытые, но такие близкие сердцу. Песни детства всегда самые задушевные — и как хорошо, когда родители, помня об этом, учат детей песням о вечных ценностях.

Так родилась эта необычная дружба. Дед Василий предложил Павлику приходить, если будут вопросы, и мальчик радостно согласился. Он так старался, что первая же корзина получилась на удивление ровной да красивой, как у взрослого — дед Василий похвалил от души. Павлик с гордостью преподнес свое изделие бабе Марье — та всплеснула руками:

— Да неужто сам? Небось дед Василий за тебя работу-то сделал?

— Нет, я сам. Он только объяснял, как.

— Ну, молодец! Пойду, Агафье покажу.

Тетка Марья так нахвалила работу Павлика соседкам, что те и сами начали заказывать Павлику корзины. Тот радостно прибежал к своему учителю:

— Дед Василий, дед Василий, меня попросили еще корзин сплести!

— Ну, сплети, коль попросили.

— А вы почему не плетете?

— Да мне не нужно это, сплел для себя, и ладно. Да тут и ивы мало…

— А быстро она растет?

— Быстро.

— Значит, скоро много будет.

— Нескоро. Здесь воды мало, а ива воду любит. Но тебе хватит, чтобы поработать.

Глава

VIII

Павлик был очень рад что, наконец, нашел себе дело. Ему нравилось плести корзины, и вскоре он уже освоил даже узорчатые. Мальчик проводил много времени в дубраве у высохшего ручья, рядом со своей ивой. Дед Василий подсказал вырыть яму в русле пересохшего ручья, под скалой. Там, сочась сквозь песок, скапливалась вода, в которой было удобно вымачивать прутья. А по соседству Павлик обнаружил небольшую пещеру: за большим камнем поток вымыл в крутом берегу изрядную нишу, и теперь, когда вода ушла, это было прохладное, немного влажное место, где мальчик оставлял все, что не хотел нести домой. Павлик придумал заваливать отверстие пещерки камнем и обрезками прутьев, так что убежище его стало теперь тайным. Остальные жители Дубравки не слишком жаловали маленького мечтателя, хотя и относились к трудолюбивому мальчику с невольным уважением. Но и Павлик не рвался проводить свободное время в деревне, просиживая полуденные жаркие часы под своей ивой.

Однажды он сидел, погруженный в свои мысли, руки уже привычно перебирали прутья, заканчивая очередную корзину. Вдруг с горы прямо на него выскочила лань — необыкновенно красивое животное: ростом чуть выше крупной собаки, огромные темные глаза обведены черной каймой, коричневая шерсть на спине покрыта белыми пятнами… Павлик вздрогнул было, но, рассмотрев нарушительницу покоя, невольно залюбовался. «И откуда здесь такая красавица? Охотники говорили, их в этих местах уже почти не встретишь. Точь-в-точь такая голова стоит у дяди Федора на подставке…»

Вдруг он услышал отдаленный собачий лай и заметил петлю на передней ноге лани — за ней гнались, и она была ранена. Лань, словно поняв, что этот маленький человек не причинит зла, одним прыжком оказалась в нескольких шагах от Павлика и замерла, испуганно озираясь. Мальчик вскочил, откинув гору нарезанных прутьев со входа в пещерку, отошел в сторону. Лань метнулась в сторону, упала на колени. Тогда Павлик, ласково приговаривая, подошел к подранку. Лань дрожала всем телом, в глазах стояли слезы — мальчик никогда не слышал, что животные могут плакать… При каждом вздохе из груди молодой лани вырывался легкий стон.

— Бедняжка, — приговаривал Павлик, — пойдем, я тебя спрячу.

Он подошел к лани совсем близко, взялся за край петли, затем подошел ближе; лань дрожала, но не вскакивала, может быть, уже не было сил, а может, и чувствовала, что мальчика можно не бояться. Павлик осторожно погладил ее, попробовал поднять, но животное оказалось слишком тяжелым. Внезапно лань собралась с силами, порывисто вскочила и рывками попыталась передвигаться — Павлику оставалось лишь направлять ее. Наконец лань оказалась в пещерке, едва поместилась в тесной норе. Павлик быстро завалил вход. Теперь предстояло сбить со следа собак, иначе все старания окажутся напрасными.

Павлик схватил лопату, которой в свое время выкопал яму, срезал дерн там, куда попала кровь лани, этой кровью сделал метки дальше по поляне, затем в стороне, в дубраве. Потом отбежал в сторону, сорвал траву, которой местные охотники натирали капканы и затирали свои следы, чтобы зверь не учуял запаха, и разбросал ее у входа в пещерку. Остатками он затер следы лани… И как ни в чем ни бывало вернулся к своей корзине. Лань, будто понимая, не шевелилась в темноте пещерки — даже не постанывала, как поначалу.

Павлик успел вовремя. Едва он принялся за работу, на поляну выскочили собаки и с лаем бросились было к мальчику, но хозяин держал их на крепком длинном поводке.

— Лань видел? Она должна была здесь пробегать.

Павлик молчал. Он помнил, что лжецы на небо не попадут, так мама говорила, но и предать доверия беззащитного животного, доверившего ему свою судьбу, тоже не мог. Пока он судорожно думал, что же сказать, охотник вышел из себя.

— Говори, сопляк, чего уставился! А то спущу собак — костей не соберешь!

Павлик понял, что самое лучшее сейчас — молчать, хотя это и может вызвать ярость дяди Кузьмы, заядлого охотника и вечно пьяного соседа. Он опустил голову.

— Что, язык проглотил? Ну и ладно, без тебя найду! — вдруг дядя Кузьма замахнулся и хлестнул Павлика длинным поводком. Кожаный ремень обвился вокруг тела и обжег нестерпимой болью. Павлик вздрогнул, сжался в комочек, но промолчал. Разъяренный охотник выругался. Затем прокричал, убегая с поляны за собаками:

— Не возьми собаки след — тебе бы несдобровать!

Павлик продолжал сидеть, колени неуемно дрожали. Если дядя Кузьма только за молчание так больно ударил, что будет, если он найдет здесь лань?

К счастью, охотник не вернулся. Еще долго Павлик слышал лай потерявших след собак и громкую брань охотника; затем собаки вновь залаяли громко и призывно — видно, почуяв какую-то дичь. Некоторое время спустя все стихло.

Долго Павлик сидел, боясь выдать тайну. А вдруг дядя Кузьма не один? Чаще всего он охотился в одиночку, но иногда брал с собой соседа… Кроме того, он мог вернуться туда, где собаки потеряли след раненной лани — если поймет, что потом они взяли не ее след.

Прошло с полчаса. Обида и горечь жгли сердце, хотелось плакать. Сердце сжималось, когда Павлик вспоминал испуганные, молящие о помощи глаза горной лани. Затем он вспоминал горящие злостью глаза дяди Кузьмы… И почему Бог выбрал именно людей, чтобы они были Его детьми?! Ведь люди бывают такими жестокими!

Наконец Павлик успокоился и понял, что бояться уже нечего. Он быстро разобрал завал — лань лежала на боку, вытянув ноги.

«Умерла!» — испугался мальчик.

Но вдруг лань вскочила и заметалась, стараясь проскочить на солнечную лужайку.

— Глупышка, я тебя не обижу, — приговаривал Павлик, — дай мне только снять петлю с твоей ноги…

Лань устала, а может и ласковый, спокойный голос Павлика подействовал. Дрожа всем телом, она прижалась к влажной глиняной стене. Мальчик протиснулся в пещерку — стало совсем тесно; теплый бок лани вздрагивал от каждого прикосновения. Избегая резких движений, Павлик освободил ногу животного от петли, затем обернул пораненное место принесенным с собой листом, который баба Марья всегда привязывала к ранам, чтобы те быстрее заживали, и плотно завязал ногу лани оторванным от рубашки длинным лоскутом. Может, баба Марья и будет ругать его за испорченную рубаху, но сейчас Павлик об этом думал лишь о том, как помочь Божьему творению. Словно понимая, что ее лечат, лань вздрагивала, но не металась и не дрыгала ногами. Закончив перевязку, Павлик выбрался наружу.

— Конечно, повязка скоро спадет, но трава хоть немного полечит твою ногу, — тихо проговорил он. — Иди теперь, и храни тебя Бог!

Животное, осторожно озираясь, хромая и вздрагивая при каждом шаге, вышло из пещерки. Павлик стоял в стороне и наблюдал. Медленно, прихрамывая, лань пошла в гору, подальше от грозящего смертью человеческого жилья.

— Да, тебе лучше держаться подальше… Люди так жестоки… — задумчиво шепнул мальчик.

Он понимал, что тоже человек, и не может отделиться от рода людского ни в хорошем, ни в плохом. И помнил, как мама рассказывала, что написано в Библии об одном очень добром человеке — пророке, который, встретив Бога, сказал: «я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами…»2

«Мы ничем не отличаемся от тех, кто делает нам зло, — говорила мама, когда Павлик жаловался на Николу, который часто обижал его. — Если мы не будем просить Бога, чтобы Он сохранил нас от зла — то и мы такими же станем. А если будем гордиться и превозноситься над теми, кто делает нам зло, тогда мы хуже станем, чем они. Молись, чтобы Бог хранил тебя и чтобы ты не научился делать зло. Ведь пожнешь ты не то, что Николка сеял, а что сам посеешь».