Людмила Шторк-Шива – Жизнь за гранью или Обретённое счастье (страница 5)

— Баба Марья, почему они приходят, только когда поссорятся? Я их мирить стараюсь, как мама учила, а они, стоит помириться, меня же и дразнят…

— Не хочешь, чтобы дразнили — стань как они. Дай одному разочек — вот и успокоятся. А то вишь, как распустились! Ты матушку-то конечно, добром поминай, да уж больно серьезно к ее словам не следуй. Порой нужно и силу свою людям показать, чтобы уважать стали.

— Не хочу я драться, баба Марья! Я когда я о драке думаю — на небо смотреть не могу, оно сразу чужим кажется.

— Ну, тогда и терпи все насмешки, — раздраженно оборвала баба Марья. — Смотри-ка, вымахал здоровенный, ручищи сильнющие, а драться боишься.

— Да не боюсь я — плохо мне на душе делается.

— Выдумываешь ты все!

— Ну вот, и вы меня не понимаете… — Павлик сглотнул горькие слезы.

Баба Марья враз сменила гнев на милость.

— Да ты не расстраивайся, я ведь добра тебе хочу, мне тоже тошно, когда тебя дразнят! Ты же сильнее каждого из них!

— Мама говорила, мы не должны злом за зло отвечать…

— «Мама, мама…» Зарядил, — под нос себе заворчала тетка Марья. — Мама сама, сердечная, мухи обидеть не могла, но ты-то — мужчина, как без драк проживешь? Никак!

— Все равно не хочу драться, — пробурчал Павлик, выходя из-за стола, — я на небо смотреть хочу…

— Заладил: «Небо, небо», — а что на него смотреть? Смотри и смотри себе, оно не запрещает. Все мы на небо смотрим, даже если и ссоримся… А ты, что, особенный?

— Да не могу я… матушка там…

Павлик тихо ушел к себе в комнатку.

— Ох, трудно же тебя придется в жизни, мечтатель, — вздохнула вслед тетка Марья.

* * *

Редко общаясь со сверстниками, Павлик чувствовал себя порой очень одиноким. Конечно, баба Марья относилась к нему хорошо, но Павлик чувствовал, как раздражает ее, что он часто вспоминает маму, и мальчик старался пореже показывать свою печаль. Люди, окружавшие его, настроены были бороться за существование, за блага земные, и драться, если кто-либо посмел бы оспаривать их немногие права. Населяли Дубравку в основном потомки политических ссыльных, и — несмотря на пролетевшие годы — идея борьбы за настоящие и мнимые «свободы» витала в воздухе. Не имея общего «врага», с которым приходилось бы бороться, люди придирались друг ко другу, к деревенскому старосте, и каждый доказывал свою независимость ото всех остальных. Даже дети, подрастая, старались проявить независимость от родителей. Все были прирожденными борцами… но с кем?

Павлик был иным: мягкий, доброжелательный и мечтательный, он хотел жить, а не доказывать свое право на жизнь. Он многого не понимал, но все чувствовал. Ему не хотелось бороться, он хотел любить и уважать людей и получать в ответ их любовь и уважение. Эта странность вызывала у ребят и взрослых насмешки — и в то же время рождала невольное уважение. Быть добрым и уважительным, несмотря ни на что — на такое ведь немалая сила характера требуется!

Знойными летними днями, когда работа в доме была закончена, а в огороде было невозможно работать из-за палящего солнца, Павлик нередко убегал в дубовую рощу, где любили играть ребята. Было там у него свое укромное местечко. Он влезал на дерево — подобных в округе не было; говорили, что это Богдан много лет назад привез с собой с Украины несколько прутиков, воткнул наудачу в землю близ маленького родника, и один все-таки прижился. Правда, ручеек этот в летнюю жару пересыхал, но трава вокруг все-таки оставалась свежей и зеленой, густая листва скрывала Павлика от посторонних глаз, и он мог в тишине предаваться мечтам. Павлику казалось, будто они с этим деревом чем-то похожи. Остальные деревья в роще имели прочный ствол и крепкие ветви, а это отличалось удивительно тонкими и гибкими ветками с продолговатыми листочками необычного зеленовато-дымчатого цвета. Молодые побеги, выросшие рядом, походили на длинные прутики и казались такими непрочными и не стойкими…

«Наверное, другие деревья тоже смеялись бы над моим, — думал Павлик. — И оно ведь тоже было когда-то прутиком, как его дети сейчас… Молодые дубы — те прочные и прямые, а мое сгибалось, наверное, к самой земле…» Павлик крепче прижимался к прохладному стволу, словно ища подтверждения тому, что и мягкие характеры могут выстоять в жизни, обретя крепость и силу.

Однажды, придя с прогулки, Павлик спросил:

— Баба Марья, а как называется дерево, что у пересыхающего ручья растет?

— Ива. Там, где мы жили, таких много было — из их ветвей корзины плели и плетни ставили. Это здесь их больше нет. Удивляюсь, как оно только прижилось!.

— Корзины? Такие же, как на ярмарках в Николаевке продают?

— Да. Там у нас корзины не покупали — почти все умели сами плести. Молодежь-то здесь этому ремеслу не выучилась… Вот дед Ерема — тот мастер был! Настоящие чудеса из ивовых прутьев выделывал! И корзины разные, и даже рисунки выводил на корзинах да плетнях! Таких больше не осталось… Да и никому это ремесло не надобно было —ива-то здесь не растет! А тут твой папаня привез с родины памятку — и прижилась!

— Я пробовал плести, только у меня не получается — прутья потолще ломаются, а тонкие — слишком слабые…

— В каждом ремесле свои секреты есть. Ты у стариков поспрашивай, может, и вспомнит кто. Сплел бы ты мне корзину — спасибо сказала бы, а то старые все прохудились.

— Починю, как смогу. И у стариков поспрашиваю: интересно все-таки, как корзины мастерить.

— Коли научишься — кормиться сможешь от ремесла своего. Только вот ивы у нас мало здесь.

— А ты говорила, будто папа палочки сажал?

— Было.

— Вот и я тоже посажу побольше палочек, чтобы они разрослись.

— Что ж, попробуй — дело хорошее.

Павлик не заставил себя долго ждать: весной нарезал прутиков, как баба Марья показала, и посадил их у воды по всей округе. И к лету во многих местах тонкие прутики ивы уже тянулись к небу.

Глава

VII

Стоял тихий воскресный день. Летнее солнышко припекало землю, птицы умолкли, дубовая роща раскинулась между гор, словно зверь, растянувшийся на солнцепеке.

После церковной службы Павлик убежал на свое любимое место, радуясь свободному дню. Сегодня он снова вспомнил о маме и так тосковал! По отцу он тоже скучал, особенно когда что-то не удавалось сделать. Павлик вспоминал, как легко папа мог помочь в любых детских проблемах, как спорилась в его руках всякая работа. Но мама, ее тепло и любовь сидели где-то в самой глубине души. Хотелось прижаться к маминому плечу и послушать ее нехитрые песни о небе. Наверное, она сама их выдумывала — Павлик нигде больше таких не слышал. Иногда ему хотелось прижаться к плечу бабы Марьи, но он не мог, да и старушка была бы удивлена. Не приучена она была к таким нежностям.

Павлик взобрался повыше на иву, устроился между ветвями; ветер трепал волосы. Мальчику казалось, будто стоит он на палубе большого корабля, колышущаяся кругом листва — это море, сам он — капитан, отправившийся в дальнее путешествие к берегам, где живут добрые люди, а правит ими царь — Иисус…

Павлик долго вглядывался в даль, словно видел там, за горизонтом, эту страну. Вспомнилась мамина песня, и он запел — не все слова сохранились в памяти, но все равно, она ему так нравилась!

Вдруг он заметил пожилого мужчину, проходящего по роще неподалеку. Павлик умолк, в надежде, что его убежище не будет обнаружено, но было поздно — человек повернул в сторону ивы. Это оказался дед Василий. Ребята посмеивались над его длинными усами, которые старик часто поправлял, чтобы в рот не лезли. Он был похож на кота. Подойдя к дереву, дед Василий окликнул:

— Мальчик, ты не мог бы слезть?

Нехотя Павлик спустился и спрыгнул на землю.

— Так это ты, малец! Красиво поешь. А что за песня?

— Мне ее мама пела.

— А еще какие-нибудь песни мама пела?

— Она много пела, да я уже все не помню, — грустно признался Павлик.

— Спой еще что-нибудь.

— Да стыдно мне, я только себе пою.

— А ты мне спой, уж больно красиво у тебя получается! В жизни нашей так мало радости, а песня твоя радует сердце! Тебя мама радовала, а ты меня порадуй, — всё радости в мире прибавится.

Павлик помолчал немного, потом тихо запел. Постепенно голос его окреп, он лился, как река, унося в чудесный мир добра, любви, неба и света. Павлик смотрел вперед, на траву и солнечные лучи, играющие в зелени, и сердце его наполнялось радостью от того, что можно петь, и от того, что песня нужна не только ему, но и деду Василию. Закончив одну, он помолчал и завел вторую, затем, не допев до конца, признался.

— Дальше не помню.

Потом спел еще одну. И всякий раз дед Василий спрашивал:

— А еще знаешь?

Когда запас песен иссяк, дед Василий поинтересовался:

— А хочешь новым песням поучиться?

— Конечно! Только чтоб красивые были… и про небо.

— Про небо не знаю, но про родину мою — Украину — много песен сложено.

— Баба Марья говорила, что у вас из ивы корзины плели, и будто все, кто жил на Украине, это умеют.

— Все — не все, а я умею. Правда, ива здесь не растет, так что подзабыл уже.

— А это разве не ива?

— Ива, да одна в наших краях. Но я уже сплел себе из ее прутьев корзину, вспомнил старое…

— Я еще посадил — меня баба Марья научила, как сажать. А вы плести не научите?

— Почему нет? Могу, коль учиться хочешь. Ты, вижу, парень работящий, вон как тетке Марье огород обиходил, да за скотиной ухаживать помогаешь. Она-то рада радешенька, что тебя взяла в дом.