Людмила Шторк-Шива – Жизнь за гранью или Обретённое счастье (страница 4)
— Хороший сынок растет, — вздыхали сердобольные бабы, в мгновение ока забыв о том, что совсем недавно называли всю семью нехристями и оторванцами.
И лишь некоторые, самые упорные, косились:
— Бог ведь поругаем не бывает. Доработался по божественным дням! Больше всех иметь хотел, а теперь — что иметь будет?
— Да помолчите вы, язвы, — буркнула одна из женщин. — Бога не боитесь, злорадствуете! С вашими тоже такое могло случиться! А она-то в чем виновата? И так судьбой обижена, слабая да больная…
Вскоре подошел и Требников в сопровождении сына. Оба были очень встревожены. Увидев хозяина шахты, толпа расступилась, и только те, кто раскапывал завал, ни на кого не обращали внимания. Надежда откопать Богдана живым таяла с каждой минутой. Наконец один из мужчин крикнул:
— Одежда!
Сгрудившись, все принялись разгребать грунт руками. Богдана был жив, но без сознания. Мужчины подняли его и уложили на принесенное кем-то одеяло. Одна из женщин, жестом отодвинув всех, в том числе и Милу, пытавшуюся склониться над мужем, скомандовала:
— Воду и тряпицу подайте!
Ловко подхватив деревянный черпак с водой, она, понемногу поливая, стала обмывать кровь и грязь с лица Богдана. От прикосновения холодной воды и свежего ветерка, тот пришел в себя.
— Нашли… — с облегчением вздохнул он. — Спасибо вам, люди, не ожидал… — добавил он, окинув всех взглядом. — Мила, ты здесь? — видно было, что ему трудно дышать, грудная клетка была смята. — Хочу попросить у тебя прощения. За все. Мне, чувствую, немного осталось, — он снова со стоном втянул воздух.
— Может, священника позвать? — Мила стояла на коленях около мужа и казалась бледнее, чем он.
— Не нужно. Я верю, что Бог меня и без священника слышит… У меня ведь вся родня — штундисты… Это я — заблудшая овечка. Но Бог принял меня еще там, в завале. Я буду ждать вас с Павлушкой у Него. Где сын?
— Здесь, папа, — Павлик стоял рядом, глядя на него огромными от ужаса глазами.
— Подойди, чтобы я видел.
Павлик медленно, словно боясь показаться отцу, переступил ближе, так, чтобы отец мог видеть его и опустился на колени.
— Сын, прости меня, я так мало времени был с тобой! Я служил маммоне, и это отняло у меня все… Слушайся маму, люби Бога, Он важнее всего и всех в мире, запомни это! Тогда тебе и умирать будет не страшно, не то что мне…
— Хорошо, папа.
— Не понимает еще, — прошептала одна из женщин, заметив, что Павлик не проронил ни слезинки.
И вдруг — в подтверждение или опровержение ее слов — Павлик прошептал:
— До свидания, папа, я буду скучать по тебе…
— Преставился! — пронесся шепот.
Рука отца выпала из маленьких ручек сына и тяжело упала на землю. Вторую руку молча сжимала Мила. Вся деревня смотрела на прощание отца с сыном, и одновременно возвращение блудного сына в Отцовский дом.
Глава
V
Прошел год. Семейные накопления и деньги, скупо выделенные Требниковым за потерю кормильца, подходили к концу: адвокат у старика оказался таким хорошим, что семье Богдана выплатили самую маленькую компенсацию, которую только позволял закон. Степана мучила совесть: ведь отец уже второй раз обделял семью Грушевых. Сначала покупкой за бесценок богатой шахты их отца, и вот снова…
В этот год Мила не могла работать, смерть мужа окончательно подорвала ее слабое здоровье, и она все чаще ложилась отдохнуть, всякий раз вставая с видимым усилием. Павлик помогал ей, как мог. Мила старалась держаться, но силы быстро покидали ее. Родители ее к тому времени уже умерли, и женщина знала, что ни она, ни ее сын не будут в радость семьях родни. Все сами нуждались, и еще два рта были ни к чему. Мила учила Павлика всему, чему только могла. В восемь лет он уже умел готовить, даже вышивать немного научился, к девяти годам уже неплохо читал.
— Павлуша, у тебя есть Бог, который всегда будет помогать тебе, но ты должен уметь работать и любить труд. Люди не станут кормить того, кто не зарабатывает свой хлеб…
— Как же я могу заработать? Мои платочки никто на ярмарке не покупает…
— А ты старайся. Старание и трудолюбие в любом ремесле подспорье. Если в этом, женском деле будешь старательным, то может быть, и еще какому ремеслу обучишься.
— Кто же меня научит?
— Когда я была чуть постарше тебя, тоже не могла придумать, чем помочь моим родителям… Я молилась, и Бог послал тетю, которая подарила мне это ремесло. Вот и ты молись — может, и тебе Бог ремесло по силам пошлет. Я-то была больной девочкой, а ты у меня здоровый и сильный мальчик…
И Павлик старательно учился вышивать и ткать. Но станок был слишком тяжел для него, да и у Милы уже не оставалось сил учить.
* * *
Дождливой осенью Милы не стало. Она ушла к Отцу, о Котором не очень много знала, но Которого любила всей душой. За месяц перед смертью, в воскресение, Мила послала сына в Дубравку:
— Сходи с теми, кто на ярмарку приехал, безопаснее будет. Узнай, не согласится ли тетка Марья тебя к себе взять, когда Бог меня приберет? Она — родственница твоего папы. Старая, но крепкая. Может, и доживет до свадьбы твоей.
Павлушка заплакал:
— Не хочу ни к какой тетке Марье, не хочу никакой свадьбы, я хочу с тобой, к Иисусу!
— Не мы себе сроки жизни ставим, не нам их и менять. Я тоже не хочу оставлять тебя, но у нас нет другого выхода. Если она согласится взять тебя, попроси бабу Марью прийти, мне нужно поговорить с ней. И, прошу тебя, в точности исполни все, что я сказала.
— Хорошо, мамочка, я все сделаю, только ты не умирай, пожалуйста!
— Постараюсь. А теперь иди и позови тетку Марью, если она согласится. Как в деревню придешь, спроси у любого, ее дом все покажут.
* * *
Тетка Марья согласилась взять Павлика к себе. Мила предложила продать дом, чтобы Марья с Павликом могли прокормиться, переписать на них землю, арендатор же согласился продлить договор и каждую осень выплачивать причитающееся. На том и расстались. Павлик с грустью замечал, что мама уже почти не встает с постели. Родственники стали чаще заходить — в надежде, что дом отойдет к ним.
Многолетняя обида всей семьи на Требникова и зависть к более удачливым и предприимчивым соседям сделали свое дело: Грушевы стали завистливыми и были вечно недовольны судьбой. После смерти родителей родных братьев и сестер ничто уже не связывало, они ревниво заглядывали во дворы друг к другу, так же завидовали и так же сплетничали друг о друге, как и соседи.
Для Милиного семейства разрыв с родственниками до некоторой степени обернулся благом — они не были вовлечены в бесплодную зависть и стремление иметь то, что в чужом дворе. Любовь Милы к Богу и стремление Богдана добиваться всего собственными силами и постоянным трудом породили в доме атмосферу трудолюбия и открытости. Поэтому Павлик искренне верил, будто родственники приходят к ним в дом исключительно затем, чтобы проведать их сестру, а его маму. А Мила, ловя их жадные взгляды, останавливающиеся на красивых сундуках и белых занавесках, понимала истинную причину и только грустно улыбалась: она-то знала, как мало осталось сундуках…
Она никому не рассказывала, о чем договорилась с теткой Марьей и что подписала бумаги на продажу дома. Ее братья и зятья — как и почти все мужчины деревни — были пьющими людьми; по выходным напивалась вся Николаевка. Неважно, чем: шустовским коньяком в домах Требниковых и Корниловых или самогоном у всех остальных, — но в такие дни трудно было встретить в деревне трезвого. Не чурались выпивки даже многие женщины. Поэтому Мила была уверена, что если оставит сына родственникам — деньги все равно пропьются, а сын окажется в чужом доме помехой.
В Дубровке дела обстояли немногим лучше, но тетка Марья была доброй и порядочной женщиной. А денег хватит, чтобы прокормиться несколько лет, пока Павлушка подрастет и сможет помогать пожилой женщине. И пусть она была родственницей очень дальней, но на сердце у Милы было спокойнее.
После смерти Милы родственники, узнав, что ничего не получили в наследство, рассердились, и никто даже не помог тетке Марье в хлопотах с домом и в перевозке домашнего скарба и вещей Павлика.
— Раз все получила, пусть сама и перевозит, — ворчали они, не задумываясь, что не только невеликие деньги, но и великий труд по воспитанию Павлика получает в наследство тетка Марья.
Глава
VI
Прошло три года. Павлик уже привык к доброй тете Марье, все реже по-детски плакал по ночам. Но все еще грустил, как взрослый. Иногда, вскапывая, например, огород, он вдруг замирал, опершись на лопату и глядя в небеса, словно мечтал увидеть там маму. Сложения он был крепкого — в отца. Не по годам развитый, сильный, но худой. Он много работал и почти не играл со сверстниками. Там, в Николаевке, он был оторванцем; здесь, в Дубравке оказался николаевцем — и снова пришелся не ко двору. И хотя ежедневный труд сделал руки Павлика сильными, с ладонями, покрытыми застарелыми жесткими мозолями, и кулаками, скорее похожими на мужские, но драться он не хотел и стремился избегать любых столкновений. Подобно отцу, он жил особняком — с тою лишь разницей, что Богдан взирал на людей с некоторым пренебрежением, а Павлик старался оставаться доброжелательным и относиться ко всем с пониманием. Поэтому ребята, хотя и дразнили его порой, все же тайком друг от друга приходили иногда поговорить, пожаловаться друг на друга — и Павлик, словно взрослый, уговаривал их не ссориться. Лишь однажды вечером он, сидя за столом, со слезами пожаловался: