Людмила Шторк-Шива – Жизнь за гранью или Обретённое счастье (страница 2)
Мила быстро уставала, и после обеда ей необходимо было немного вздремнуть, да и спать ложилась рано — родители не препятствовали, видя, что дочь утомлена. Зато вставала девушка раньше всех. Каждое утро она первым делом открывала Библию, и чудный мир Божьих дел окружал ее, пропитывая мысли и чувства. Это были недолгие минуты тишины. Потом просыпалась вся семья, начинался день, наполненный трудом и заботами. Мила не могла работать в поле, но зато пряла красивые ковры и вышивала прекрасные скатерти, которые семья продавала на ярмарке, имея с того неплохой доход. Мила была от души благодарна своей тете, несколько лет назад приезжавшей в гости и научившей племянницу этому ремеслу. С ее слабым здоровьем Мила могла бы стать для семьи обузой, теперь же слыла мастерицей не только в Николаевке, но и по всем окрестным деревням.
Однажды Мила спросила:
— Папа, почему бы нам не почитать Библию — вечерами, когда все свободны? Она такой мир в душу приносит!
— Тебе, дочка, я читать не запрещаю. А вот остальных не трогай. Или напомнить тебе, что батюшка на прошлой неделе говорил? Непотребно простому прихожанину читать Библию, потому как еретических толкований много порождается от этого…
— Но…
— Не навязывай нам свое чтение! Мы — православные, крещеные, каждый месяц причащаемся, как положено. И достаточно с нас!
Возражать Мила не решилась, но Библию стала ценить еще больше.
Отец, видя стремление дочери к чтению Библии, после венчания отдал семейную реликвию ей на хранение — Мила была очень благодарна ему за такой подарок. Каждое утро, проводив мужа на работу, она садилась за ветхие, но всегда исполненные новизны страницы и читала, пока маленький Павлик не просыпался. Покормив и перепеленав сына, Мила принималась за работу, отвлекаясь всякий раз, как заплачет ребенок. Теперь она уже не могла посвящать много времени коврам и скатертям — роды ослабили и без того слабый организм, и она очень быстро уставала.
С тех пор, как отец отлучил ее от семьи и оставил без поддержки Священной Книги, единственное, что оставалось у Милы — это молитва к Богу, и она каждое утро и вечер вставала перед иконостасом и изливала душу. Но всякий раз глаза ее невольно тянулись к окну, расположенному рядом с иконостасом, в котором виднелось синее небо. Мила чувствовала смутную вину за то, что глаза устремляются к нему, а не образам, но верила, что Бог не слишком огорчается этим. Ведь батюшка не раз говорил, что Бог живет на небесах…
* * *
Минуло пять лет. Казалось, все шло своим чередом. Богдан рассчитал правильно, и бюджет семьи заметно пополнился, поскольку Требников, при всей своей жадности, все же платил достаточно, чтобы семья могла и прокормиться, и приодеться. А деньги за аренду земли и все, что зарабатывала своим рукоделием Мила, семья откладывала.
Мила немного окрепла после родов, но все же была слабее, чем в юности. Маленький Павлик быстро рос, словно наверстывая то, что упустил до рождения. Внешностью он пошел в отца, только глаза достались материнские — большие, темно-синие, с тихой грустью, притаившейся в глубине. И в мягком, добром характере тоже явственно сказывалось влияние матери, проводившей с сыном целые дни и воспитывавшей его в духе Христа, Которого знала из Библии. Отец, души в малыше не чаявший, поваркивал, правда, будто мать воспитывает размазню, который и постоять-то за себя не сумеет, но не мог ничего изменить — да, возможно, и не очень хотел, потому, что сын лаской растопил даже его упрямство. И Богдан исполнял все, о чем бы ни просил Паша.
Пока малыш находился в доме и во дворе, все шло хорошо. Но когда подрос и стал выходить на улицу — начались заботы. Не раз забегал он во двор со слезами — и не удивительно: соседи так и не признали «дубравского чужака», но даже перенесли это отношение на его сына. Да и не удивительно, что к Богдану относились настороженно и неприязненно: мало того, что чужак, так он еще и живет лучше многих старожилов! Увы, труднее всего люди прощают ближним успех… Впрочем, Богдан не обращал на все это ни малейшего внимания — держался особняком и, казалось, ни в ком не нуждался. Мила и раньше не слишком много общалась с соседями, предпочитая ограничиваться кругом родных, но в последние годы оказалась оторванной и от них. Однако Мила мужественно и смиренно сносила все невзгоды, утешаясь лишь молитвой да запавшими в память словами из Библии. В память, поскольку Книги книг у нее теперь не было, да и взять негде: в далекую горную деревушку книгоноши со своими котомками не заглядывали. Да и местный батюшка не позволил бы продавать Библии, твердо придерживаясь мысли, будто самостоятельное чтение Священного Писания порождает ереси.
Если для взрослых отторженность от общества была болезненной, но переносимой, но для маленького Паши оказалась слишком тяжелой. Наслушавшись разговоров взрослых, соседские мальчишки восприняли все по-своему. И стоило маленькому Павлику выйти за калитку, как один из подростков обозвал его «хохлятской ссыльной мордой» и больно ударил.
В слезах тот прибежал к матери. Он не мог понять, за что ему сделали больно, но и Мила тоже оказалась бессильна объяснить что-нибудь сыну. Она лишь просила его научиться прощать людей, даже злых, чтобы потом оказаться с Иисусом на небе. Ведь Он обещал взять всех добрых людей к Себе.
— А они что, не хотят быть на небе? — не понял малыш.
— Не знаю. Люди иногда поступают хуже, чем дети несмышленые.
Несколько дней Паша не выходил на улицу, но потом все-таки предпринял новую попытку поиграть со сверстниками. На этот раз ему повезло больше: он встретился с девочкой, жившей неподалеку от их дома, чем-то пришелся по душе этой командирше всех местных юных забияк, и она взяла малыша под свою защиту. Так Павлик присоединился к местной детворе. но все же ему случалось приходить домой с разбитым носом или с синяком под глазом — неизбежными последствиями мальчишеского выяснения отношений. То его обвиняли, что отец — ссыльный, и Павлик безуспешно старался убедить ребят, что тот приехал сюда не в ссылку, а по доброй воле. Но когда люди ищут причин для обвинения, им бесполезно доказывать даже самоочевидное. То утверждали, что Богдан — безбожник, и тут уже Паше нечего было возразить: в церковь отец действительно не ходил.
— Я и порога этой церкви не переступлю, туда одни лицемеры ходят. Была бы это хоть церковь штундистов1 — те, по крайней мере, стараются жить, как понимают, и Бога не только на словах почитают, — говорил Богдан, когда Мила уговаривала его пойти в церковь.
— Но ведь ты можешь иначе верить, по-настоящему.
— Как ты? Это слишком много для меня. В нашей семье и твоей праведности на всех хватит.
— Пред Богом все мы предстанем поодиночке, а мне и одной своей праведности для спасения не хватит. Без Христа на суде Божьем никакая праведность людская не поможет. Нам прощение нужно, а не праведность.
— Ну, ты уже в проповедники подалась! Как штундистка.
— Нет, я просто волнуюсь за тебя. Без Христа погибнуть можешь.
— А ты молись, чтоб я подольше пожил — глядишь, и на суд нескоро попаду, — рассмеялся Богдан.
* * *
Узнав, что его сына обижают, Богдан сильно рассердился, он готов был пойти и оттрепать за уши всех, кто посмел поднять руку на его сокровище. Но тот упорно не называл имен обидчиков, чем сердил отца еще больше. И в то же время поступок сына вызвал у Богдана невольное уважение — он понял, что вправе гордиться Пашей.
Глава
III
Каждый вечер, укладывая сына, Мила рассказывала ему на сон грядущий о библейских героях, о Христе и апостолах. Больше всех нравился Павлику Иоанн.
— Он ведь самый молодой был?
— Правильно.
— Вот и я буду самым молодым учеником Иисуса.
— Я так рада, что ты уже сейчас решил стать Его учеником! Только бы ты никогда в жизни не забыл и не изменил своего решения!
— Никогда не передумаю, мамочка! Обещаю! — горячо прошептал Павлик, обнимая Милу за шею.
— Спи, малыш, и пусть Бог будет свидетелем и хранителем твоего обещания и твоего желания.
Когда Павлику исполнилось шесть, Мила начала учить с ним азбуку — она торопилась, чувствуя, как слабеют силы. Павлик осваивал грамоту легко, и к семи годам уже свободно читал по слогам то, что писала мать на доске угольком, взятым из печи. Мила понимала, что жить ей осталось не так много, и трепетала за судьбу сына, каждый день прося у Бога милости для него и для мужа.
* * *
Это произошло весенним днем, когда поля и огороды были уже обработаны и засажены. Три дня лил проливной дождь, работы в шахтах поневоле остановились — иные не были укреплены и уже частично обвалились, другие могли обвалиться в любой момент.
Наконец засияло солнце — земля парила и вся природа радовалась теплу и свету. Деревья сверкали свежей, чисто вымытой зеленью. Люди также радовались, и не только погоде: шла страстная неделя, был великий четверг — выходные для всех шахтеров, кроме тех, кто работал у Требникова. Этим был положен только один — воскресенье. Старый Требников расхаживал по веранде своего большого дома и ворчал:
— До чего же эти дожди некстати! Теперь еще добрую неделю потерять придется — земля просохнет хорошо, если к Пасхе. А на Пасху никто работать не станет! Так и разориться можно. Клиенты ждать не будут!