Людмила Шторк-Шива – Жизнь за гранью или Обретённое счастье (страница 1)
Людмила Шторк-Шива
Жизнь за гранью или Обретённое счастье
Жизнь за гранью
или
Обретенное счастье
Повести
Благословение проклятой земли
Я был молод и состарился, и не видал праведника оставленным и потомков его просящими хлеба…
Добрый оставляет наследство [и] внукам, а богатство грешника сберегается для праведного. Много хлеба бывает и на ниве бедных; но некоторые из них гибнут от беспорядка.
Глава
I
Оторвановка — окрестили местные жители деревушку, расположившуюся у подножия сухих холмов. Населяли ее ссыльные — говорят, за то, что «проводили агитацию», очерняли царя-батюшку, боролись против его власти. Обитатели соседней Николаевки недолюбливали жителей Оторвановки; оторванцы платили им тем же. Деревни стояли в каких-нибудь пяти километрах друг от друга, но их разделяла целая пропасть: много лет назад николаевцы запретили ссыльным селиться рядом с собой, и те ушли к горам, осев на тамошних бесплодных землях. Всей воды там было — единственный маленький родник, да и вообще вырастить что-либо на глинистой почве предгорий — дело трудное. Однако ссыльным ничего не оставалось, кроме как возделывать ее, чтобы прокормиться.
Один из них — пожилой, молчаливый дед Ерема — каждое утро приходил к большому, раскидистому дубу, одиноко росшему в ущелье между деревнями, и собирал в сумку желуди. А потом все свободное время знай себе расхаживал по иссушенным солнцем голым склонам, то там, то здесь сильным ударом вгонял в землю окованный железом шест, бросал в ямку желудь и припечатывал ямку ногой. Кое-кто из товарищей по несчастью смеялся над его прихотью, другие ворчали: мол, занимается не тем, чем надо. Впрочем, нагибаться он из-за больной спины все равно не мог, так что помощник в огороде из него был неважный, и потому в большинстве своем оторванцы относились к его прихоти снисходительно.
— Пусть сажает, что может, так на так с него толку мало…
Усилия деда Еремы не пропали даром — уже через четыре года, радуя сердца оторванцев, по склонам тянулась к небу целая роща молодых дубков. Теперь многие, вдохновляясь примером старика, тоже принялись собирать и высаживать на соседних склонах желуди. И еще несколько лет спустя деревушку окружали уже не сухие и бесплодные предгорья, а молодой дубовый лес. Недолго думая, николаевцы переименовали Оторвановку в Дубравку. Мало-помалу с далекой Украины сюда переселилось еще несколько семей — родственники ссыльных; Дубравка разрослась.
Заниматься горным делом ссыльным было запрещено и потому жители Дубравки пробавлялись исключительно крестьянским трудом: разводили овец и коров, а их навозом обильно удобряли огороды, отчего земля начала приносить щедрый урожай. Известно: терпеливая работа всегда вознаграждается, и теперь дубравцы уже не могли жаловаться на жизнь.
Зато отношения их с николаевцами изменились мало. Даже вынужденные приезжать в Николаевку на воскресные ярмарки, они неизменно держались особняком, а между молодыми парнями вспыхивали порой ожесточенные потасовки.
Николаевку по преимуществу населяли горняки, добывавшие в шахтах и копях драгоценные и полудрагоценные камни. Здешние горы были очень старыми, выветренными; коренные породы залегали неглубоко, а потому никто не оставлял надежды найти дорогие самоцветы. Каждый ждал своего звездного часа, а тот все не приходил… Как правило, целые недели напряженной работы не приносили мало-мальски стоящей добычи. И тогда старатели начинали то и дело ревниво поглядывать в сторону ближних участков: а не повезло ли соседу? Однако при этом всякий старался уберечь свой участок от любых возможных посягательств. Эти недоверие и напряженность сказывались и на отношениях в деревне. каждый имел что-либо против соседа, люди смотрели друг на друга с подозрением и недоброжелательностью. В целом шахты едва-едва позволяли своим владельцам прокормить семьи. Но все-таки трижды на памяти старожилов счастливчикам удавалось найти на своих участках россыпные алмазы и в одночасье разбогатеть.
Однажды предприимчивый старатель Требников наткнулся на гнездо алмазов и тут же предложил соседу по фамилии Грушев выкупить его участок. Тот, ничего не подозревая, согласился: деньги неплохие, и дом поправить хватит, и скотины прикупить; семья-то большая, а шахта все равно ничего не приносит… Поудивлялся, правда:
— Понять не могу, зачем тебе мой участок? Я там от зари до зари ковыряюсь, а концы с концами едва свожу!
— Скажешь тоже: от зари до зари! Да ты и работаешь-то с утра до обеда, а потом шагаешь себе домой. Вот я — я действительно целыми днями из шахты не вылезаю.
— А что жена с малыми детьми будет делать, если я брошу огород на нее одну? И так ведь устает до изнеможения…
Грушев был обижен упреком: в шахте он, может, и проводил меньше времени, но в целом-то работал с темна и до темна, так что по вечером падал на постель в изнеможении и всю ночь мучился потом от боли в суставах. Однако Требников смотрел на вещи иначе.
— А зачем было плодить нищету? — вопрошал он, степенно беседуя с соседями за кружкой пива в трактире.
Впрочем, это уже потом. А пока предприимчивый старатель пояснил, что хочет расширить участок за счет соседнего, чтобы сделать площадку для отвала пустой породы и построить инструментальную кладовую. И вот сделка состоялась, и оба остались довольны, — но только неделю, пока не выяснилось, что же нашел Требников на этом участке… Соседи разругались — по всей деревне только об этом и судачили, принимая кто одну, кто другую сторону. Со временем Требников построил настоящий особняк, а Грушев так и остался простым старателем, разрабатывающим отдаленные участки.
История, конечно, давняя, но ее оказалось достаточно, чтобы каждый николаевец, идучи поутру на работу, мечтал об удаче, и ревниво охранял свой участок, иногда заглядывая (что греха таить!) и на участок соседа….
Прошли годы, выросли дети в большой семье Грушевых; выросли и двое младших Требниковых. Но ни родители, ни дети не желали даже смотреть в сторону друг друга.
Глава
II
В Дубравку приехал городской парень с Украины. Он приходился дальним родственником деду Ереме, к тому времени уже похороненному на сельском кладбище. Приезжий — звали его Богдан — был строен, высок и красив, вьющиеся белокурые волосы обрамляли почти женственное лицо с ярким румянцем во всю щеку. Но характер оставлял желать лучшего — упрямый, раздражительный и своевольный.
Поначалу Богдан пожил в доме одного из дубравских старожилов, но затем — под общее негодование обеих деревень — перебрался в Николаевку, женившись на одной из дочерей Грушева, Миле. Та была известной мастерицей, приятной, но слабой здоровьем девушкой с большими синими глазами. Многие николаевские парни заглядывались на Милу, но свататься из-за ее хворости никто не решался: в деревне женщина должна много работать — в доме, в поле, на огороде и на скотном дворе… Миле такое было не по силам. Понимая это, отец обучил ее грамоте, чтобы дочь могла зарабатывать на жизнь, уча других. Оттого решение Богдана жениться на дочери удивило и обрадовало Грушевых, пребывавших в уверенности, что Мила навсегда останется жить в родительском доме. Вскоре у молодых родился сын. Павлик появился на свет недоношенным, слабым, и все силы матери уходили на заботу о нем, так что она едва справлялась с самой необходимой работой по дому.
А дом, благо привезенных с собою денег хватало, Богдан купил хороший, крепкий, с большим участком. Однако этого ему казалось недостаточно — он мечтал об участке в горах, под шахту. Поразмыслив, Богдан решил наняться к Требникову — тот давно уже зажил барином, на его шахтах работали десять человек, и в это лето как раз освободилось место.
Все Грушевы были возмущены решением Богдана. Мила попыталась было уговорить мужа не гнаться за длинным рублем, но, встретив ожесточенный отпор, замолчала, не желая спорить. Она побаивалась своевольного мужнина характера. Но Грушев-страший ворвался к ним и учинил зятю скандал:
— Если пойдешь работать на этого пройдоху, ноги моей больше у вас не будет!
— Я уже решил, — хмуро взглянул на тестя зять.
— Раз так — ты для нас больше не существуешь! Мила, — повернулся он к дочери, — собирайся, уходим. Ты ни минуты не останешься в этом доме!
— Не могу, отец. Бог венчал нас, и мы не вправе расстаться. Да и сын у нас…
— Так ты тоже против отца! — загремел он. — ну и оставайся с мужем. Нет у тебя больше родных! Книгу я забираю, она должна остаться в семье, а ты к ней больше не принадлежишь!
— Папа, пожалуйста, только не это! — взмолилась Мила.
Грушев схватил большую Библию и вышел из дома. Испуганный громкими голосами, плакал в своей колыбели Павлик, но Мила без сил опустилась на стул, с тоской уставившись в одну точку на полу — в один миг она потеряла и родных, и тот источник мудрости, что поддерживал ее каждый день. Богдан хмуро опустился на лавку у стола и буркнул:
— Иди, что, не слышишь? Ребенок плачет.
Несколько дней спустя он сдал свою землю в аренду соседу и поступил работать на требниковскую шахту.
* * *
Еще в отчем доме Мила полюбила читать Библию — семейную реликвию, всегда, сколько помнили себя Грушевы, лежавшую перед иконами. Книгу хранили, при каждой уборке вытирали с нее пыль, но никто не читал, хотя отец и был обучен грамоте. Подобно всем односельчанам, Грушевы посещали церковь, но жизнь их была закрыта для Бога так же, как Библия была закрыта для них.