Людмила Шторк-Шива – Тернистые тропы любви (страница 5)

В беседах с Марком многие находили богатую пищу для размышлений, и некоторое время спустя после крещения, юноше предложили сказать в церкви проповедь

Как он тогда волновался! Отказаться нельзя — пресвитер настаивал, уверяя, что ему, Марку, уже есть, чем поделиться с единоверцами. Но все равно страшно было подумать, что придется говорить перед большой аудиторией! Ведь когда он впервые встал на молодежном общении, где уже прекрасно знал каждого, — и то ноги подгибались, а из головы вылетело все, о чем собирался сказать. Иное дело — говорить с места: народу немного, человек тридцать, всем всех слышно А тут — стоять перед всеми и произносить проповедь!

Несколько вечеров Марк готовился. Как страстно и благоговейно он молился, чтобы Бог помог высказать мысли, вложенные в сердце Марка, — донести их, не исказив. Ведь то, что дал ему Бог, должно звучать чисто!

После этой проповеди Марка часто просили делиться тем, что открывает ему Бог, и всегда эти трепет и молитва о том, чтобы не нарушить гармонию любви Слова Божьего, сопутствовали и подготовке, и самой проповеди. А если это состояние не возникало, Марк отказывался говорить.

— Это самое малое, что я могу делать для Спасителя, — передавать Его слова только тогда, когда в силах чисто передать их, — пояснял он. — Если я обращаюсь к одному человеку, и тот может неправильно меня понять, как же я могу говорить для пятисот, не будучи уверен, что Бог уже пошел впереди меня и открыл сердца и разумы, чтобы услышали истину Божию? И что Он сможет выбросить все, что я, сам не желая того, добавил от себя?

Глава 3

Труд в церкви, общения, посещения больных и престарелых — все это оставляло мало времени для чтения, познания мира, его закономерностей. Марк стал замечать, что реже раскрывает Библию — не тогда когда надо готовится к проповеди, а просто как любимую книгу. Было в этом что-то неправильное Однажды вечером Марк решил посетить старушку, жившую неподалеку от его родителей. Торопливо проходя мимо магазина, Марк сквозь витринное стекло увидел маму, стоявшую в очереди. В груди дрогнуло. «Я ведь звонил ей только на прошлой неделе! Трубку взял папа — и даже спросил, как у меня дела Тогда я пообещал себе, что непременно загляну домой и встречусь с ним, а сам даже не позвонил. Неужели забота о других может заменить любовь к собственным родителям и заботу о них?»

Марк осознал: вместо того, чтобы возрастать в любви, он стал самоутверждаться в церкви. Да, прекрасно ощущать, что нужен окружающим, делать полезное Но когда это становится главным, Христос, в котором явлена Любовь Божия, вынужден посторониться и уступить место новому центру жизни. Марк остановился и не возрастал в любви, и это сразу привело к ложным ценностям и поступкам.

Он вошел в магазин. Не замечая его, мама смотрела перед собой — сколько боли и усталости было в этом взгляде! «Бедная мама, как она постарела за этот год! А я был так увлечен своими успехами и открытиями, что не замечал этого даже при встречах» Марк тихо подошел сзади и осторожно обнял за плечи. Мама резко обернулась, как-то сразу обмякла, молча обняла сына и уткнулась лицом в грудь. Что-то бесконечно нежное всколыхнулось в душе: мама!

Даже теперь, столько лет спустя, это чувство заставляет сердце биться чаще. Как прекрасно было стоять, уткнувшись в мамины волосы, держать ее в объятиях — такую маленькую рядом с «маленьким» сыном, переросшим ее уже на две головы; чувствовать себя ребенком, забывшим обо всех трудностях, которые заставили так быстро повзрослеть, ребенком в материнских объятиях

В этот вечер Марк не пошел к старушке. Они с мамой проговорили часа два, затем Марк решился зайти домой, повидать отца. Владимир Николаевич встретил сына холодновато:

— Ну что ж, заходи, коль пришел, чего стоять у порога. Надя, разогрей суп, — лишь напряженный взгляд выдавал, каких сил стоило ему держаться так спокойно.

Марк шагнул через порог. Как часто он с тоской вспоминал родной дом, где до боли знакома всякая мелочь! Пока мама хлопотала на кухне, Марк молча стоял посреди комнаты, осматриваясь; Владимир Николаевич, стоя в дверях, прислонившись к косяку, так же безмолвно наблюдал за сыном.

— А можно я зайду в свою комнату? — осторожно спросил Марк и сам удивился, как легко сорвалось с губ это «в свою».

— Пожалуйста.

Марк открыл дверь — и замер: все было точь-в-точь, как он оставил. В шкафу в идеальном порядке висели его вещи, хотя он наверняка вырос почти из всех. Что-то дрогнуло в душе. Значит, папа любит его больше, чем думал Марк, — ведь только с его ведома комната могла остаться неприкосновенной. «Какой же я глупец, что не попытался прийти раньше, — наверняка он ждал, боясь признаться в этом маме».

Марк вышел в гостиную, тихо опустился на стул. Отец уже расположился в своем любимом кресле. Первая растерянность, очевидно, прошла.

— С чем пожаловал? Наверное, хорошо жилось, раз не появлялся целый год?

— Я очень скучал, но ведь ты не хотел видеться со мной! Вот я и не решался.

— Надо же, какие мы внимательные, — отцовский голос был полон горькой иронии.

— А ты почти не изменился, — сменил тему Марк, вспомнив, что папа не знает ни об их с мамой встречах, ни что он украдкой, издалека наблюдал порой за отцом, когда тот шел на работу.

— А я уже хотел разыскивать тебя.

Глаза Марка округлились.

— Что — ты — хотел?

Не обращая внимания на этот невольный возглас, отец продолжал:

— Тебе повестка пришла. Из военкомата. Ты не забыл, что тебе девятнадцать скоро стукнет, а в институте ты уже не учишься? Удивляюсь, как это они вспомнили о тебе только сейчас.

— Я и сам удивлялся, — задумчиво проговорил Марк. Он вспомнил, как много раз благодарил Бога за этот год, отпущенный для укрепления в вере, для становления как христианина и человека.

— Велели явиться через три дня, один уже прошел.

Тут Марк поднял глаза и увидел в дверях маму. Несколько минут назад она была счастливейшей женщиной — отец принял сына, два самых дорогих человека наконец помирились или, по крайней мере, сделали первый шаг к примирению. А теперь она стояла — растерянная, беззащитная

— Когда пришла повестка, Володя?

— Сегодня утром. Весь день думал, где искать эту вольную птицу, а он взял и сам пришел. Где ты его нашла?

— Случайно в магазине встретились.

— Как странно — неужели вы раньше в магазине не могли встретиться?

— Я живу в другом районе, рядом с заводом.

— Там и работаешь?

— В столярном цехе.

— Институт тебе что, убеждения не позволяют закончить? Или твои — как вы их там называете? — пасторы?

— Я очень хотел закончить, но отчислили. За убеждения.

— Знаю, Света говорила. А ты что, не умеешь язык за зубами держать? Так и ищешь неприятностей.

— Я разговоров не искал. Света друзьям рассказала, а потом и пошло Но сейчас даже рад, что все так вышло. Моя жизнь очень изменилась.

— Не сомневаюсь, — горько вздохнул отец.

Разговор не клеился. Владимир Николаевич пытался язвить и посмеиваться. Марку было тяжело: первая же — после стольких месяцев разлуки — встреча показала, что вопреки всем самоубеждениям до сих пор так и не простил отца. Поначалу он думал, что папа его просто не любит — как это ни трудно, надо привыкнуть и забыть. Оказалось, он глубоко ошибся! Отец любит его, и ему больно, что единственный сын не ищет с ним встреч — за единственный, пусть и непростительно огромный неверный шаг. Марк осознал, что обязан попросить прощения — за свою черствость, неумение любить и прощать. Эта мысль ошарашила. Кто у кого должен просить прощения? Но голос внутри тихо шептал: «Я ведь не спрашиваю, в чем ты виноват передо Мной, когда ты приходишь ко Мне в молитве. Я даже не напоминаю тебе, что нужно покаяться. Ты сам понимаешь это — после того, как Я обогрею твою душу Своей любовью, без остатка отдаю тебе Мое сердце. Как же отец может открыть тебе душу, если ты несешь в себе обиду?»

Марк не знал, что сказать. На какое-то время он словно онемел. А потом, наконец решился:

— Папа, прости, пожалуйста, что я не искал с тобой встреч, даже не звонил. Я убедил себя, что звонки будут тебя только раздражать, а этого я вовсе не хочу!

От неожиданности отец выронил вилку, посмотрел на сына, будто увидел привидение, затем опустил глаза. Повисла длинная пауза, потом отец глухо пробормотал:

— Это ты прости меня! Триста сорок дней я хотел сказать тебе эти слова, но не мог. Иногда наши слова дорого нам стоят

— Так все это время ты любил меня! — тихо проговорил Марк. Это был уже не вопрос, а констатация факта, который Марк так долго ставил под сомнение.

Долго они сидели молча, каждому было о чем подумать. Затем мама заговорила о том, что тревожило сейчас больше всего:

— Володя, а где повестка?

— На серванте, — Владимир Николаевич был рад, что тягостное молчание наконец прервано.

Остаток вечера прошел веселее и легче. Поговорили о многом — каждый был рад, что семья в сборе. Об убеждениях речь не заходила — каждый слишком истосковался по любви близких. Марк ясно ощутил, как нужно говорить близким о Христе: явить любовь, умение вмещать их такими, как есть, не переделывать и не наставлять Просто каждому должно стать понятно: «Ты мне дорог такой как есть, я хочу, чтобы ты был по-настоящему счастлив, и чтобы за счастье это не пришлось расплачиваться болью или разочарованием». Нужно принимать их так, как Христос принял его, Марка, сказав через Слово Свое: «любовью вечною Я возлюбил тебя и потому простер к тебе благоволение»13. И лишь когда Марку захотелось изменить свою жизнь, Бог сказал ему словами Библии: «Ибо, кто любит жизнь и хочет видеть добрые дни, тот удерживай язык свой от зла и уста свои от лукавых речей»14.