Людмила Шторк-Шива – Сломанная жизнь... или обновлённая? (страница 1)
Людмила Шторк-Шива
Сломанная жизнь... или обновлённая?
Сломанная жизнь или обновлённая?
Глава1
Москва конца семидесятых жила своей размеренной, немного серой жизнью. Широкие проспекты, обсажены ровными рядами лип, берёз и тополей. По дорогам с гулом проносились троллейбусы, редкие тяжёлые «Волги», иногда проезжали более легкие «Жигули». Автобусы шумно раскрывали на остановках двери, и толпа пассажиров, спешащих с работы, пыталась втиснуться в переполненный салон.
По вечерам улицы освещались тусклым жёлтым светом фонарей, а в воздухе постоянно витал запах мокрого асфальта, политого из машин, смывающих пыль и мелкий мусор с дорог, дешёвого табака «Беломорканала» и едва уловимый аромат борща из открытых форточек.
Люди спешили с работы домой, держа в руках авоськи с молоком в треугольных пакетах и батонами «нарезного». В очередях у гастрономов негромко переговаривались, обсуждали последние новости из «Правды» и новые серии «Семнадцати мгновений весны». В районе, где жила семья Ковалёвых, были в основном пятиэтажки и девятиэтажки с одинаковыми балконами, на которых сушились ковры и нередко осенью хранились банки с солёными огурцами. По радио звучали песни Пахмутовой и песни о Родине, а по телевизору в Новый год показывали «Голубой огонёк» и документальные фильмы про ударные стройки.
В этом мире, где всё казалось предсказуемым и правильным, где каждый знал своё место, и жил молодой Станислав Ковалёв.
Осень в том году, уже давно вступила в свои права, но в этот октябрьский день она вдруг решила напомнить о лете. Солнце мягко золотило купола храма, который давно превратили в склад, и играло в жёлтых листьях старых лип во дворе типовой пятиэтажки на окраине. В воздухе пахло мокрой землёй, дымом от печей и едва уловимым ароматом антоновских яблок с дачи, которые Вероника Станиславовна каждый год держала до холодов на балконе в деревянных ящиках.
В квартире на третьем этаже, где стены были оклеены обоями в мелкий цветочек, а на книжных полках теснились тома Маркса, Энгельса и толстые подписные собрания сочинений, росли трое детей семьи Ковалёвых.
Старшая, Ольга, уже заканчивала педагогический и по вечерам помогала матери накрывать на стол. Она была шумной, тёплой и по-матерински заботливой — особенно к самому младшему, Лёшику. Он учился в школе и с пелёнок привык, что весь мир крутится вокруг него. Лёшик мог часами валяться на диване с книжкой про индейцев или просто смотреть в потолок, и никто не упрекал его в лени.
- Пусть ребёнок растёт, — говорила Вероника Станиславовна, гладя сына по светлым вихрам.
Средний, Станислав, был на два года младше Ольги и на четыре старше Лёшика. Высокий, уже в четырнадцать лет почти догнавший отца ростом, с прямой спиной и светлыми, чуть выгоревшими на солнце волосами. Сине-серые глаза смотрели на мир внимательно и немного отстранённо, словно он всё время искал в нём что-то, чего там не хватало.
Стасику в детстве было больно видеть, как Ольга после школы первым делом бежит к Лёшику, щиплет его за щёки и смеётся:
— Ну что, мой зайчик, опять весь день геройствовал?
А потом, уже тише, почти мимоходом, обнимала Стаса:
— И ты молодец, Стасик. Пятёрки опять все?
Он кивал и улыбался, но внутри что-то холодело. Почему Лёше достаточно просто быть — и его любят просто так, а ему нужно приносить пятёрки, побеждать на олимпиадах, читать наизусть стихи и доказывать, что он тоже достоин любви?
Со временем обида притупилась, а привычка доказывать осталась. В школе Стас был лучшим. В институте — одним из самых ярких студентов на потоке. Когда он защищал курсовую по психологии личности, даже строгий профессор, обычно не щедрый на похвалу, долго молчал, а потом сказал:
— Ковалёв, вы мыслите не по годам глубоко.
Отец, Роман Семёнович, инженер на секретном заводе, был доволен.
— Вот увидишь, Стас, после института я тебя устрою в академию. Там люди серьёзные, настоящая наука. Не то что эти модные веяния.
Мать только кивала и ставила на стол ещё одну порцию борща:
— Ешь, сынок. Тебе силы нужны.
А Лёшик, уже подросток, лениво ковырял вилкой в тарелке и улыбался:
— Мне в ПТУ нормально. Не всем же жилы рвать и мозги ломать, как тебе, Стас.
Станислав улыбался в ответ, но внутри всё сильнее росла странная тяжесть. Он читал запоем — от Фрейда и Юнга до русских классиков и запрещённых самиздатовских брошюр, которые приносил один сокурсник. Чем больше он узнавал, тем острее чувствовал: знания не согревают. Они лишь делают холод внутри отчётливее и более осознанным.
Сердце казалось куском льда. Красивого, прозрачного, но обжигающе холодного.
Девушки в институте заглядывались на него. Высокий, статный, с правильными чертами лица и этими странными сине-серыми глазами, которые смотрели будто сквозь человека. Иногда кто-то из девчонок решался подойти ближе — посмеяться, пригласить на танцы в общагу или просто спросить конспект. Станислав отвечал вежливо, но так отстранёно, что через время шепотки уже ходили по факультету: «Ковалёв или болен, или… ну, вы понимаете».
Он ничего не объяснял. Как объяснить, что он просто не верит? Не верит, что его можно полюбить по-настоящему. Не за пятёрки, не за ум, не за то, что он «достойный». А просто так. Как любят Лёшу — просто потому, что он есть.
Тоска по чему-то вечному, светлому и бесконечно доброму иногда казалась невыносимой. Станислав глубоко страдал от того, что видел — мир несовершенен и он сам — тоже.
Однажды, поздней осенью, когда уже вовсю сыпал мокрый снег и фонари на улице горели тускло-жёлтым, Станислав остался после лекции в маленькой аудитории на кафедре психологии. Старый профессор, седой, с усталыми глазами и дрожащими руками, собирал бумаги в потрёпанный портфель.
— Иван Петрович… можно вас на минуту? — тихо спросил Стас.
Профессор оглянулся. В коридоре уже было пусто, только где-то далеко гремела уборщица ведром.
— Слушаю вас, Ковалёв.
Станислав помялся, потом всё-таки выговорил:
— Я пошёл учиться на психолога в надежде… что это поможет мне разобраться в себе. Найти, почему внутри всё время… холодно. Тяжело. Я будто всегда прорываюсь сквозь густой туман. Иногда кажется, что что-то разглядел впереди. Но потом, изучив подробнее, понимаю — не то, что-то банальное, обыкновенное. И чем больше я изучаю психологию и философию, тем хуже становится. Знания только увеличивают эту тяжесть. Я не понимаю, что со мной не так.
Старик невольно оглянулся на дверь. Понизил голос почти до шёпота:
— Молодой человек… психология здесь не поможет. Она — всего лишь инструмент. Как скальпель для хирурга. Без него операцию делать труднее, но возможно. А сам скальпель операцию не сделает. Он только режет.
Станислав растерянно моргнул:
— Так что же мне может помочь?
Профессор долго молчал. Потом, едва слышно, произнёс:
— Вам нужна Библия. Ответы на ваши вопросы вы сможете найти в ней. Да и то, если будете изучать внимательно и серьёзно. Такое никогда не лежит на поверхности. - Потом он задумался на миг и чуть грустно улыбнулся. - Хотя, дети и простые люди нередко находят эти ответы намного быстрее. Может быть, за счёт искренней веры или из-за чистоты их сердец? Я не знаю, но так устроен наш мир.
Глаза у Стаса стали огромными.
— Вы… верующий?
Старик грустно улыбнулся:
— Любой здравомыслящий учёный рано или поздно приходит к этому. - Он снова оглянулся, помолчал и вдруг сменил тон на защитный. - Я вам ничего не говорил, Станислав. У меня профессорская пенсия, я ещё преподаю… не хочу в конце жизни всё потерять. Но я вижу в ваших глазах ту же тоску, что мучила меня много лет. И только недавно я нашёл то, что искал. Я ещё не могу назвать себя религиозным человеком и примкнуть к какому-то течению… но книгу эту вам советую поискать. Очень советую. Вам повезёт, если найдёте её в молодости. Сэкономите массу времени и сил.
За окном тихо падал снег, укрывая серые московские крыши белым покрывалом. Где-то вдалеке прогрохотал трамвай. А в маленькой аудитории два человека — старый профессор и молодой студент — стояли в тишине, которую нарушало только тиканье настенных часов.
Станислав медленно кивнул.
— Спасибо, Иван Петрович, - его голос прозвучал очень тихо, но был наполнен сердечным теплом и благодарностью и надеждой.
Он вышел в коридор, и холодный осенний воздух ударил ему в лицо. Но внутри, впервые за долгое время, что-то едва заметно дрогнуло. Где-то на самой глубине рождалась надежда, не слепая, а подтверждённая опытом пожилого учёного, проверившего, что эта новая, необычная теория — работает. Теперь оставалось найти ту необычную и запрещённую властями книгу о которой говорил профессор. Но где её взять?
Глава 2
Прошло несколько дней. Жизнь текла своим привычным чередом: утренние лекции, длинные часы в библиотеке с бутербродами, принесёнными из дома. В библиотеке привычно пахло старой бумагой и пылью, а иногда чьей-то едой, спрятанной студентами от сотрудников библиотеки.
Вечера он проводил за чтением при свете настольной лампы. Станислав пытался сосредоточиться на конспектах и статьях, но мысли то и дело возвращались к словам старого профессора. Библия… Даже если такая книга где-то и хранилась в закрытых фондах библиотеки, обычному студенту она была недоступна. В публичных библиотеках её не держали, а спрашивать вслух было опасно. Поэтому он просто продолжал читать — всё подряд, надеясь, что среди сотен страниц найдётся хоть что-то, что растопит лёд внутри.