Людмила Шигапова – Украденная невеста (страница 6)

– Что с тобой, побледнела вся? – Он подхватил ее на руки и быстро понес в спальню, а через минуту истошно завопил: – Нянька! Орина, беги сюда! Да не медли ты!

Орина сбросила на пол полушубок и, словно молодая, устремилась наверх. Вбежав в комнату, она увидела, что хозяйка стоит на коленях перед медной лоханью, и ее буквально выворачивает наизнанку.

От удивления всплеснув руками, не веря своей неожиданной догадке, но не растерявшись, она проворно намочила полотенце, обтерла лицо Александры и, взбив подушки, помогла ей лечь в постель. Никита, судорожно сжимая кулаки, стоял в сторонке, бледнее самой жены:

– Чертова столица! Заболела голуба моя. – И тотчас заорал во всю мощь: – Лекаря сюда! Живо!

Нянька, окончательно поняв, в чем дело, подошла к князю и, потянув за рукав, чтобы он увидел ее, спокойно произнесла:

– Не нужен лекарь, ваше сиятельство. Княгиня здорова. А ее недомогание – обычное дело.

– Что ты мелешь, старая дура? Я сказал, лекаря ведите!

Орина ничуть не испугалась грозного рыка, даже на «дуру» не обиделась, а вся засветилась от переполнявшего умиления:

– Она ребенка ждет.

– Какого ребенка? Все дети при ней, кроме старшенькой, – в сердцах бросил Никита, отстранив няньку. – Забыла, замуж отдали в заморские края?

Орина укоризненно покачала головой:

– Совсем ум потерял от страха. Радость у нас великая, ваше громкое благородие: княгиня Александра на сносях. Сына тебе родит!

У князя непроизвольно отпала челюсть. Так и застыл греческим изваянием. Златовласый великан вытаращил глаза и в следующую секунду рухнул перед женой на колени:

– Любовь моя! Свет очей моих!

Алекс притянула его голову и крепко поцеловала в ошарашенные глаза.

– Я тебе обещала.

Еще не совсем веря чудесной новости, Никита вскочил и принялся обнимать жену:

– Спасибо тебе, родная! – И вдруг, как мальчишка, пустился в пляс, а потом чуть не кубарем скатился по лестнице и кинулся целовать дочерей:

– У вас будет братец! Княгиня Александра носит под сердцем ребенка. Ликуйте!

Ольга от неожиданности онемела и просто улыбалась. Софья завизжала от восторга:

– Какое счастье! Братец! Я теперь не младшенькая. Побегу к маменьке!

– Погоди, княгиня отдыхает, – расправил плечи ошалевший от счастья князь. – Чтоб тихо тут! – приказал он и, как был раздетый, вышел на воздух.

Стоя на крыльце, Никита раскинул руки и взмолился:

– Благодарю тебя, Господи! – И, развернувшись, погрозил кулаком в сторону Петербурга: – Ужо, мне!

К вечеру накрыли пышный стол. Кухарка расстаралась, приготовив любимые блюда княгини. Никита на радостях отправил дворне бочку хмельного пива.

Жизнь в усадьбе очень скоро вошла в привычное русло, будто и не выезжали вовсе: Ольга много читала, писала длинные письма Ярославе и до поры складывала их в стопочку. Софья по-прежнему мечтала о приключениях и, как только удавалось ускользнуть от няньки Орины и служанки Полинки, продолжала в поиске сокровищ рыться в старом хламе на чердаке башенки под названием «Подкова». Александра, несмотря на утренние недомогания, не спешила отойти от управления домашним хозяйством. Никита большей частью бывал дома, допекая ее излишней заботой, опережая служанок спешил сам подать воды, поправить укрывающий ноги плед или принести корзинку с рукоделием.

– Никита, продохнуть не даешь! Займись своими делами!

– Важнее, чем ты, голуба моя, у меня дел нет! – обнял он жену и легко пробежался губами по ее шее.

– Что на конезаводе? – Алекс вывернулась из теплых объятий. – Нашел замену Ярославе?

– Разве ж можно ее заменить? Не только умом, сердцем радела за каждую животинку.

– Твоя правда.

– Но доложу, после рождества управляющий ожидает из Москвы грамотного коневода. Так что, не гони от себя – неотложных забот у твоего супруга более нет. – Князь пристроился у ног жены и приложил ухо к ее животу.

– Есть, любимый! Ольга! Ты не забыл про отцовский долг?

Никита выпрямился, уперся ладонями в колени, выставив локти в стороны, поднял глаза и без колебания произнес

– Есть у меня на примете пара – тройка хороших семей. Родовитые, с достатком, сыновья достойны похвал, не безобразничают.

– Так чего ты медлишь? Нужно дочери сказать. Неволить не станем, но подготовить к неизбежному следует.

Князь по привычке, когда не совсем понимал, как поступить, почесал затылок.

– Не могу решиться с ней об этом поговорить. Недоступная она какая-то.

– Может намекнешь как-нибудь? Лучше зажечь одну маленькую свечу, чем проклинать темноту.

– Пытался, – перебил Никита жену, – не понимает она намеков моих или не хочет понимать.

– А ты не ходи околичностями. Смышленая наша дочь, лишнего растолковывать не надо, но должна понять, тянуть с замужеством не следует, чтобы ненароком нового маскарада не случилось.

– Не допущу такого! – взметнулся Никита. – Сей же час и призову княжну на отцовский разговор, чай, не растерял убедительности в речах.

– Звали, папенька? – Ольга робко остановилась на пороге, припомнив, чем закончился последний призыв дочерей в отцовский кабинет, который князь всячески оберегал от присутствия посторонних, приглашая к себе лишь в особенных случаях.

Он и управляющего с докладами предпочитал принимать «на ногах» – во время осмотра владений. Пожалуй, лишь Ярослава бывала здесь чаще всех прочих, потому как Никита Сергеевич безоговорочно доверял мнению старшей дочери в вопросах коневодства с тех пор, как той исполнилось пятнадцать.

Домашней прислуге тем более запрещено было входить в эту святая-святых имения Галицких. За отсутствием денщика, которому вполне по чину была бы подобная обязанность, даже убирать здесь никому не дозволялось. Раз в месяц сиятельный князь Никита Сергеевич в засученной в рукавах рубахе и простых полотняных штанах, вооружившись всем необходимым для уборки, подобно царю Петру не чураясь простой работы, самолично вычищал свою, как он называл, «берлогу».

«Блажит хозяин», – перешептывались слуги и не смели лишний раз сунуться в коридор правого крыла дома, но отряжали дежурных во двор под окна, откуда с криками «Чистить! Выбить! Сменить!» вылетали то тяжелые бархатные занавеси, то шпалерный ковер, а то и вовсе медвежья шкура, устилавшая паркет из мореного дуба.

И только княгиня Александра позволяла себе беспокоить мужа в «Блажной день», как окрестили его дочери, непременно сбегавшие от производимого отцом переполоха. Пристраиваясь у открытой двери, Алекс с удовольствием наблюдала, как Никита, стоя на корточках, размашистыми движениями натирает полы. Иногда, не сдержавшись, она награждала сиятельный зад высокородного супруга игривым шлепком, что непременно заканчивалось тем, что время спустя, князю приходилось вновь полировать стол деревянным маслом…

– Поможешь мне, Олюшка? – Никита обвел жестом кабинет. – Здесь за наше отсутствие столько всего скопилось, аж дышать тяжко. Одному мне и за три дня не выгрести, а Алекс, сама понимаешь…

– Понимаю, папенька, – улыбнулась Ольга и, глядя на прорезавшие кабинет косые лучи солнца, в которых невысказанными мыслями роились пылинки, взяла из рук отца протянутую тряпицу. – С чего мне начать?

– А хоть бы и с книг, – князь указал на открытые шкафы по бокам рабочего стола.

Княжна вывела свои инициалы на толстом слое пыли, покрывавшем одну из полок, и принялась со всем тщанием протирать ее, приподнимая увесистые фолианты.

– Углам особо удели внимание, – попросил Никита, – больше всего пыль копится там, куда никто не заглядывает, как, кстати, и в сердце, в котором никто не живет.

С этими словами отец подошел к дочери и неуклюже оперся о шкаф, надеясь, что сможет наконец нащупать нить непростого разговора.

– Сор в первую очередь на маковке оседает, – возразила Ольга, прекрасно понимая, к чему он клонит, но не готовая открывать сердечные тайны. Она встала на цыпочки, провела рукой по верху шкафа и продемонстрировала смущенному князю серое пятно на указательном пальце. – Потому следует труху из головы выбросить, тогда и разум воссияет.

Застигнутый врасплох Никита, слегка отпрянул, толкнул шкаф, и тот качнулся.

– Вот! – обрадовался он неожиданной подмоге, – без опоры и мебель шатается, а человек и подавно!

Князь взял со стола лист плотного пергамента, сложил его вчетверо и, накренив шкаф, подложил под ножку-спасительницу, после чего ударил ладонью о ладонь и торжествующе обернулся к Ольге:

– Коли есть кому поддержать, так и на ногах стоишь крепко!

– Под пятой ходить любой каблук сточится, под гнётом и капуста сквасится.

Никите никак не удавалось найти подход к начитанной, а потому чересчур умной дочери.

«Сожгу всю библиотеку», – мрачно подумал он, но нашелся и поспешил сделать еще одну попытку:

– Вот и я раньше думал, что любовь – это путы и гнет непомерный, однако ж, она что твоя тряпица. – Он взял из рук Ольги потертый лоскут, подошел к окну и стал вытирать его, отчего в кабинете стало ощутимо светлее. – Пока ее нет, в потемках блуждаешь.

– Так мы о любви говорим? – невинно сощурила глазки княжна.

– А о чем по-твоему? – стараясь не взреветь от негодования, повысив голос, спросил князь.

– Я думала об уборке, – повела плечом Ольга, всем видом выказывая полное безразличие к предложенной отцом теме, хотя самой хотелось кричать, что давно уже протерла она окошко своего сердца, что ярче небесных светил сияет в нем образ незнакомца, который стал ей дороже всего, даже дороже книг, манивших богатыми переплетами на полках подпертого пергаментом шкафа.