Людмила Шигапова – Украденная невеста (страница 11)

Глава 7

Войдя в довольно просторное помещение с несколькими рядами стульев и невысоким помостом у стены, Томаз огляделся: человек восемь уже сидели на местах. Лица скрыты. Одежда не сказать, что богатая, париков нет, трости самые обычные.

«Доверенные! – догадался юноша. – Титулованные дворяне вряд ли решились бы марать свое имя визитом на подобное торжище, потому и отправляли подручных. – Но зачем? – задал он резонный вопрос. – Зачем, когда любой барин имеет безграничную власть над крепостными? – И сам себе же ответил: – Жажда запретного, похоть и сладкий азарт, подстегивающий желание обойти остальных, вырвать, как сказала мадам, «лакомый кусочек» из-под носа других «купцов», а затем походя хвастать победой».

Что ж. Эта игра поинтереснее карточной, и проиграть он не имеет ни малейшего желания.

Томаз примостился на стул во втором ряду сперва неуверенно, но, присмотревшись к невысокому крепко сбитому здоровяку с сальными волосами, старательно скопировал его позу и небрежно развалился на своем месте, закинув ногу на ногу.

Вскоре подошли еще двое, судя по подбитым мехом плащам, которые они даже не потрудились снять, и увесистому мешочку в руках, самые состоятельные из всех. Здоровяк убрал ногу, давая пройти пришедшим, и приветственно им кивнул.

«Не в первый раз, видятся, возможно, что и без масок знакомы», – смекнул Томаз.

Человек в черном появился в помещении и установил по краям помоста канделябры, на двенадцать свечей каждый, освещая пространство дрожащим пламенем, трепет которого был совершенно неуместен в этом гнезде порока.

В ярком свете напудренное лицо появившейся мадам Люсиль казалось особенно белым. Лицемерно потупив глаза, которыми тем не менее исподлобья зорко оглядывала собравшихся, она произнесла слова приветствия, и завела речь, во время которой Томаза захлестывали волны негодования.

– Несчастное дитя, которое я сейчас вам представлю, благородные господа, совершенно одинока, и я пригласила вас лишь потому, что этот прелестный невинный цветок отчаянно нуждается в садовнике – без него она завянет, так и не став сладкой ягодкой.

– Не томи, мадам, – вскричал здоровяк, – веди свой цветочек, уж наши-то шмели опылять умеют.

– Покорна вашей воле, – притворно улыбнулась мадам хлопнув в ладоши, велела: – Антон, начинай! – и, сойдя с помоста уселась на стульчик в первом ряду, чинно сложив руки на коленях.

Человек в черном вывел Ядвигу за руку и поставил меж канделябров. За то время, что Томаз не видел девушку, она изменилась. Лицо нарумянено, брови подведены, волосы свободной волной рассыпаны по плечам. Мадам не поскупилась представить товар: тончайшая полотняная рубашка была слишком тесной в груди, слишком узкой в бедрах и бесстыже открывала босые ноги с тонкими лодыжками. Богачи, пришедшие последними, удовлетворенно кивнули.

Антон, надевший к своей черной одежде белоснежные перчатки, будто и не грязным ремеслом промышлял, а служил благому делу, без лишних слов объявил начальную цену в пятнадцать рублей серебром.

«Высокие, однако ставки», – понял Томаз и мысленно пересчитал оставшиеся деньги, ругая себя за то, что часть из них так беспечно проиграл.

Тем временем купцы, рисуясь, перебивали друг у друга цену. Когда она выросла до тридцати рублей, здоровяк с сальными волосами громко заявил:

– А за что платить такие-то деньжищи? Хотим видеть, да, братцы?

Раздался гул одобрения и одиночные крики: «Да!», «Согласен!», «Показывай, Антон, какова сердцевина у Ягодки».

Человек в черном с готовностью кивнул и подскочил к Ядвиге, девушка испуганно сжалась.

– Нет! – вырвалось у Томаза, и он поднялся с места.

Черные полумаски вопросительно уставились на него.

– Нет, – повторил Томаз и сделал паузу, подбирая убедительные доводы. – Мы платим за право быть первыми, а значит, и видеть все должен лишь тот, кто выйдет победителем торга, – заявил он, стараясь придать голосу как можно больше весомости.

– А вы, юноша, чьих будете? – спокойно проговорил один из незнакомцев в подбитом мехом плаще. – Не совру, если скажу, что ранее никто вас здесь не видел. Невежливо, знаете ли, впервые явившись, воду мутить, законы свои уважаемому собранию навязывать, правила новые устанавливать.

– Он мне сразу не понравился, – сплюнул здоровяк, разминая шею. – Молодой дворянчик забрел, по всему, в поисках приключений, одежонка чужеземная опять же доверия не внушает. Отвечай, басурманин, откуда явился!

Однажды старый Нодар научил Томаза русской поговорке: «С волками жить, по волчьи выть». И сейчас она пришлась как нельзя кстати – он сорвал полумаску и швырнул ее в здоровяка:

– Смотри, собака, в лицо доверенного человека самого персидского посланника ко двору императрицы Екатерины, – вдохновенно соврал он, призвав на помощь всю надменность и спесь, какую только смог наскрести.

Мой господин, в отличие от твоего, не скрывает ни звания, ни намерений. Привык посланник к одалискам гаремным, а только царицу оскорбить притязанием к фрейлинам не желает, вот и послал меня подыскать девицу, для утех подходящую.

Да, я человек новый, – сменив тон, он посмотрел на двоих опоздавших, – но даже я себе обидеть мадам Люсиль недоверием не позволил. Неужто кто думает, что она таким важным гостям порченый товар подсунет? Вижу, честна она перед вами, так и вы к ней справедливы будьте.

Мадам, быстро сообразив, что такая пылкая речь играет на руку ее репутации, согласно вздохнула и сделала вид, что промокает глаза платком.

Постепенно все успокоились, признавая правоту горячего юноши. Торги продолжились. Руки вскидывались одна за другой: тридцать пять рублей… сорок… Пятьдесят – это все, что было у Томаза с собой. Огромные деньги, но сын кахетинского тавади привык ни в чем себе не отказывать.

Большинство мужчин уже давно перестали повышать ставки, даже здоровяк махнул рукой, позволяя увести Ягодку сидящим рядом двоим богачам.

– Пятьдесят пять, – растягивая слова, произнес один из них, уверенный, что никто больше не назначит. Мадам довольно потирала руки – неплохой куш всего за одну ночь.

Ядвига смотрела прямо в глаза Томаза, и столько отчаяния было в ее взгляде, что он решился:

– Сто рублей! – прозвучала неслыханная цена так громко, что пламя свечей в канделябрах задрожало, а проводивший торги Антон присел от неожиданности.

– Сто рублей, – прокричал он, по правилам трижды повторил и объявил: – Продано!

– Не расходитесь, господа! – воскликнул неугомонный здоровяк. – Попросим уважаемого персидского купца предъявить деньги, как никак, самый дорогой торг в истории наших встреч!

Мужчины подошли ближе и окружили иноземца. Мадам встала со своего места и тоже приблизилась. Выхода у Томаза не было. Денег тоже. В попытке оттянуть неизбежное, он достал притороченный к поясу с внутренней стороны чохи кошель и вручил его мадам Люсиль.

– Здесь ровно половина, – громко объявил он собравшимся и добавил: – вторую передам, как только лично проверю невинность девицы. Один. – И пояснил удивленной хозяйке заведения: – Таковы правила персидских гаремов, нарушить не смею. Подготовьте девушку и комнату, где я могу с ней уединиться.

– А вас, господа, – он поклонился мужчинам в полумасках, – приглашаю в свидетели. – Соблаговолите подождать у дверей. Обещаю, много времени осмотр не займет.

Девушку увели. Томаз, сославшись на необходимость отлучиться, велел Антону ждать его через четверть часа в большом зале, а сам опрометью бросился в игровую комнату.

Едва он вошел, Петр без колебания ринулся к нему, поняв, что горец не на шутку встревожен. Томаз ввел Петра в курс дела, на что молодой Нарышкин ответил:

– Денег у меня не осталось, а такой «товар» в долг не продают. Не ввязывался бы ты в это дело, она не первая и не последняя, более всего достается нетронутым крепостным девкам.

– Я не оставлю невинную жертву душегубам на поругание, – лоб Томаза покрылся испариной. – Раз не могу расплатиться, пойду на хитрость.

– И что ты надумал? – заинтересованно спросил Петр…

В назначенное время Антон проводил Томаза в отдаленные покои, где уже находилась несчастная девушка. Проходя через строй ожидавших развязки мужчин, присутствовавших на торгах, Томаз ощутил, как в руке у него оказался небольшой футляр, вложенный Петром, который умудрился среди ночи разбудить аптекаря и заставить его продать ляписный камень.

Затея очередной авантюры обострила все чувства Томаза. Он был как никогда уверен в своих действиях, спокоен, собран и даже весел. Оглядев толпу, он краем глаза заметил мадам Люсиль, державшуюся чуть в стороне, повернулся спиной и вошел в покои, прикрыв за собой дверь и заперев ее на засов, который, учитывая фривольный характер заведения, так или иначе был предусмотрен в каждой комнате

Ядвига, свернувшая на постели калачиком, завидев Томаза, подняла на него глаза, полные слез:

– Купил меня, барин? Зря я тебе доверилась, – пересохшими губами с трудом проговорила она.

Слова эти кинжалом резанули по благородному сердцу, но объясняться с девицей не было времени. Томаз приблизился к ней и твердо сказал:

– Слушай меня. Если моя задумка не выгорит, те, кто за дверью, растерзают нас обоих. Место гиблое, тебя искать не будут, меня, если и захотят, не найдут. Просто молчи и делай все, как скажу.