Людмила Шигапова – Первый Встречный (страница 9)

– Пройтись дубиной по хребту!

– Тебе это даром не пройдет, щенок! – злобно прошипел Мундир и замахнулся, но его кулак перехватил Иноземец.

– Пошел вон! – заскрежетал зубами Мундир, но, поняв, с кем имеет дело, резко отвернулся.

– Проигрывать надо достойно. Убирайтесь, пока они не отомстили. – недрогнувшим голосом проговорил Иноземец, отбрасывая его руку.

Воспользовавшись шумным переполохом постояльцев, мошенник беспрепятственно кинулся к двери. На пороге он обернулся, и, кинув полный ненависти взгляд на своих обидчиков, исчез в темноте, оставляя после себя мрачный след угрозы.

– Мой вам совет, юноша: не ввязывайтесь в игру в подобных заведениях.

Ярославу задел поучительный тон непрошенного защитника, в заступничестве которого, в чем девушка была уверена, она не нуждалась:

– Я что-то не припомню, что просил у вас совета, сударь, – ответила она вызывающим тоном. – Но благодарю за урок. Впредь буду благоразумнее.

Иноземец хмыкнул: «Мне никогда не понять этих русских». Не подав виду, что удивлен неожиданной горячностью юноши, хотя и сдобренной почтительной вежливостью, он с напускным безразличием спокойно вернулся на свое место.

– Заберите деньги, – коротко бросила Ярослава игрокам и быстро поднялась к себе.

Верный Миколка, памятуя об угрозе шулера, устроился на полу у двери своей отчаянной госпожи. Он припомнил, как в детстве они с княжной пропадали в таборе, и сам цыганский барон обучал смышленую девчушку хитростям карточной игры.

– Не потеряла сноровку княжна…

Глава 7

– Я забыла, какой у нас здесь красивый дом, – стянув с напряженных рук запыленные перчатки, выдохнула Ярослава.

– Вот завтра и налюбуешься им, а сейчас отдыхать. Твоя спальня, помнишь, на втором этаже, третья дверь, там все приготовлено. Спокойной ночи, дочь, – отец поцеловал Ярославу в лоб, быстро перекрестил и, развернувшись, направился в свои покои. Там его дожидался слуга.

– Доброго здоровьица, барин, пришел помочь приготовиться ко сну.

– Осип! Рад, рад видеть! – Никита по-свойски хлопнул своего денщика по плечу. – Что не встречал хозяина?

– Здесь домоправительница распоряжения отдает.

– Дай глянуть на тебя! – широко улыбаясь, Никита схватил денщика за руки и радостно затряс.

– Эким стал видным, степенным. Выправку не потерял.

– Как иначе? Держим фасон княжеской фамилии!

– Никак и говорить научился! Давненько мы не виделись.

– Вы уже который год без денщика обходитесь, ваше сиятельство.

– Ну-ну, не сокрушайся! Поедешь со мной в деревню?

– Только вещи в котомку побросать!

– Вот сезон закончится – и отправимся. А теперь налей стопочку.

– Налито уже, Никита Сергеевич!

– Хвалю, Осип! Не забыл привычек гвардейского капитана.

– Как можно, барин!

Ярослава не стала задерживаться внизу. Отогнав воспоминания: «Все завтра», – медленно поднялась по пахнущей воском деревянной лестнице, отворила дверь и вошла в свою комнату. Постояв на пороге, кивнула служанке и с наслаждением скинула дорожную одежду.

Девушка наскоро ополоснула лицо из медной лохани и подержала в ней натруженные ладони, на большее не было сил. Потом быстро перекусила поданными на подносе закусками, отпустила прислужницу, даже не запомнив ни ее лица, ни имени. И хотя столичному лоску фамильного особняка княжна сейчас предпочла бы душистый стог полевого сена, белоснежные простыни отдавали хрустящей крахмальной свежестью, и были так приятны на ощупь, что она, более не мешкая, улеглась на широкой кровати. Ярослава привычно обняла подушку.

Ей приснился странный сон.

Ярослава во весь опор мчится по полю спелой пшеницы, торопится, подстегивает Орфея. Бежит от уготованной ей доли стать чьей-то невестой, все дальше и дальше, за тридевять земель, в тридесятое государство.

Уставший от скачки конь прядая ушами остановился. И видит княжна, что привычное золото родных просторов сменилось разливанным бархатом закатного цвета вереска, устилающего раскинувшуюся до горизонта предгорную пустошь.

Она никогда не видела вереска, но точно знает, что это именно он манит медовым ароматом и, движимый ветром, напевает незнакомый протяжный мотив.

Высоко в небе парит одинокий беркут. Девушка очарована полетом гордой птицы, которая круг за кругом снижается к ней.

Внезапно, померк белый свет – невесть откуда, хлопая крыльями и устрашающе каркая, черной тучей налетело на беркута злобное воронье, готовое до смерти заклевать его. Сильная птица мужественно бьется с кровожадной стаей. Но воронов много, а беркут один.

Не раздумывая, девушка ринулась на помощь и яростными ударами кнута принялась разгонять летучую нечисть. Беркут, почуяв помощь, врезался в ненавистное воронье племя, разил врагов беспощадным клювом, терзал острыми когтями, бил мощными крыльями так, что только черные перья во все стороны летели. Разогнал врагов, взвился вверх, издав победный клекот, и камнем ринулся вниз.

Приближается беркут к девушке, глядит на нее голубыми глазами, такими человеческими, что кажется Ярославе, будто сейчас ударится птица оземь и оборотится пригожим молодцем.

И в тот же миг, угрожая расколоть небо, раздались громовые раскаты долго не смолкая и сотрясая округу, а налетевший вихрь закружил вороньи перья, бросая их в лицо девушки.

Ярослава открыла глаза от жгучего желания, как можно быстрее смахнуть с плеч, рук, шеи мерзкое оперенье и ошеломленно застыла: «У Беркута взгляд Иноземца… – она затрясла головой, отгоняя видение. – Сон. Это всего лишь сон».

Она окончательно проснулась, повела вокруг глазами, не совсем понимая, что за грохот ее разбудил, и уставилась на дверь, в которую громко и настойчиво стучали.

– Войдите! – наконец, откликнулась она.

Дверь распахнулась, и в комнату без всякой робости вошла высокая девица с тонкой талией и грудью, грозящей вывалиться из чересчур нескромного выреза красного платья.

Сидя на кровати, Ярослава в недоумении смотрела на вошедшую:

– Вы кто? На служанку не похожи – слишком смело стучали.

– Я Анфиса, дочь здешней домоправительницы. Буду вашей горничной, – самоуверенно заявила та, оценивающе смерив глазами нежданно – непрошено явившуюся молодую хозяйку. – Выбирайтесь из постели, через часок спускайтесь к завтраку.

Ярослава сжала кулаки, возмущенная невиданной дерзостью прислуги, но моментально успокоилась, решив примерно наказать не по чину заносчивую нахалку. Она откинула стеганое покрывало и приказала:

– Помоги встать.

– Вы что больны?

– Ты слышала, что я сказала?

Анфиса нехотя подошла к кровати, нагнулась над княжной и громко вскрикнула от боли. Ярослава схватила ее за распущенные волосы, намотала их на кулак и ледяным голосом произнесла:

– Собственноручно отстегаю, если еще позволишь такой тон. Напомнить, с кем говоришь? Не слышу!

– Простите, госпожа, – послышался сдавленный ответ.

– Ты не будешь мне прислуживать. Пошла вон!

Анфиса, злобно сверкнув глазами, пулей вылетела из спальни и всклокоченной фурией помчалась по коридору, бормоча проклятья. Ярослава, к счастью, их не слышала.

– Сон – в руку: одна ворона уже прилетела, но я ей перышки пощипала, – вслух подумала она, подходя к окну и двумя руками раскрывая плотные занавеси.

Солнечные лучи, словно того и ждали, смело ворвались в комнату и теплыми бликами заиграли на лице босоногой княжны. Она сладко потянулась, отбросив мысли о странном сне, быстро привела себя в порядок (не впервой ей обходиться без прислуги) и направилась вниз, гадая, где отец.

Никита Сергеевич поджидал ее у изножья лестницы с коваными перилами:

– Доброе утро, Ярослава. Как спалось?

– Доброе утро, отец. Мне нужно с вами поговорить.

– Позже. Нас ждет завтрак. Пойдем, – он подал дочери руку и повел в столовую. Ярослава не стала перечить и послушно зашагала рядом, проглотив утренний гнев.

Накрытый стол не удивил разнообразием, но еда оказалась сытной и вкусной. Девушка быстро опустошила свою тарелку и нетерпеливо поглядывала на отца, который против обыкновения медленно пережевывал пищу, желая не столько основательно подкрепиться, сколько подготавливая себя к щекотливой теме разговора со старшей дочерью. Наконец, бросив салфетку на стол, он поднялся:

– Теперь, Ярослава, осмотрим дом. Готова?

Большой княжеский особняк содержался в чистоте, просторные залы проветрены, но кое-где пыль на китайских вазах и канделябрах, паутина в углах кричали о сиротливом запустении в отсутствии хозяйки дома.