Людмила Шигапова – Первый Встречный (страница 10)

– Да, непорядок, – недовольно буркнул Никита Сергеевич.

– Нужно поменять прислугу, слишком нерасторопна и нахальна. Пусть в полях поработает!

– Не твоя забота, – князь удивленно вскинул бровь. Домашние хлопоты никогда не волновали Ярославу. – Этим займется матушка, но распоряжения отдам.

– Папенька, мне не терпится побывать в детской.

– Ступай. Я отправляюсь в Тайный приказ. Дождись меня. – Никита собрался выходить, но вовремя спохватился, вспомнив о нетерпеливом нраве дочери: – Одна из дома не выходи, не ровен час, заблудишься или приключится что. Не спеши, всему свое время. Поняла меня, княжна?

– Я не ослушаюсь, отец. Прощай! – с этими словами Ярослава, расправив плечи, уверенной походкой прошествовала в детскую. На секунду задержавшись у закрытой двери, она толкнула ее и переступила порог. Слезы умиления выступили на глазах девушки:

– Мои милые лошадушки! Как давно мы не встречались. Видите, я выросла, – она закружилась, красуясь перед любимыми игрушками, – а вы не меняетесь, такие же красавцы. – Она прошлась вдоль выстроившихся в ряд лошадок различной масти и размера, легко коснулась шелковых грив и присела рядышком на ковер.

Ярослава, обуреваемая трогательными воспоминаниями, медленно обвела глазами комнату. Вот зыбка, в которой ее укачивали в младенчестве, там большой сундук, где хранились платья с разорванными кружевами и детские военные мундиры, в которые она любила рядиться. На стене у резной печи уголок с деревянным оружием: сабли, охотничий рожок, лук со стрелами, специально для ее ручек сплетенные кнуты.

Княжна подошла к небольшой картине в золоченой раме. Крепостному художнику-самоучке удалось правдиво передать счастливо искрящиеся глаза пятилетней девчушки, которая бесстрашно восседала на боевом княжеском коне.

– Ах, какое чудесное было время! Тебе позволялось делать все, что вздумается, дитя, – прошептала она.

Ярослава опустилась на ковер, обхватила руками колени, и память унесла ее в беззаботное детство: вот она трех лет от роду босиком бегает по лужайке, заливается безудержным смехом, потому что травинки щекочут пяточки; вот вместе с детьми старается поет рождественскую колядку; а вот пятилетняя малышка, прижимаясь к передней ноге отцовского коня-великана, усердно нашептывает ему ласковые словечки, а тот, выкатив глаза, фырчит и мягко пощипывает детское плечико. Побледневший отец, осторожно приближаясь к дочери, чтобы ненароком не спугнуть обоих, севшим от страха голосом тихо спрашивает:

– Что ты делаешь, детка, возле боевого коня?

– Думаю, как забраться в седло и рубить головы проклятым басурманам.

– Где ж ты прослышала о таком?

– В конюшне, где ж еще, – махнула она своей пухлой ручонкой.

Ярослава вспомнила, как долго егеря не могли разжать пальцы отца, схватившего дочь в охапку и беззвучно стоявшего, не в силах самостоятельно разомкнуть объятья.

В семь лет она уже стреляла из лука по выставленным мишеням – яблокам: натянула тетиву – промахнулась, быстро выхватила следующую стрелу, прицелилась – прямо в яблочко!

Воспитанием девочки занимался отец, состоявший тогда на государевой службе. Она во всем подражала своему бесподобному папеньке: также удивленно склоняла голову, совсем не по-девичьи почесывала затылок, когда надо было принять решение, нетерпеливо постукивала стеком по голенищу сапожка. Именно отец повлиял на ее характер: приучил не бояться трудностей, честно признавать ошибки, не лукавить, не юлить. Она выросла отчаянно смелой и решительной, такой, что впору командовать кавалерийским полком.

От матери ей достались непокорный нрав, женская хитрость, любовь и преданность ближним.

Осторожно прикрыв дверь детской, Ярослава направилась в сад, благоухающий розами. Ухоженные цветники, подрезанные кустарники, аптекарский садик с лечебными травами… «Садовник трудится на славу – матушка останется довольна», – мимоходом отметила княжна.

Заслышав знакомое ржание, она всполошилась:

– Орфей! С завтрашнего дня начнем утренние прогулки.

Извилистая тропинка привела ее к маленькому живописному пруду, над водной гладью которого танцуют – кружат стрекозы с переливающимися в солнечных лучах радужными крылышками. В чистой тихой воде купает свои длинные серебристые косы плакучая ива. Любопытная зеленая лягушка следит за маленькими рыбешками, сверкающими чешуей и красными плавниками.

– Нянька Орина порадуется тому, что труды ее не пропали. Она с таким рвением обихаживала вместе с Осиванычем этот пруд, чтобы ее княгинюшка могла уединяться в благодатной тишине.

А вот и небольшая ротонда. Здесь они секретничали с Ольгой и подругами – Катериной и Лизонькой Нарышкиными, Меланьей Горчаковой. «Интересно, когда они прибудут на сезон в столицу?».

Ярослава опустилась на удобную лавочку и, склонив голову набок, призадумалась. Размышлять о предстоящей жизни в Петербурге не хотелось. Умом она понимала, что грядут в ее жизни перемены, и неизвестно, радостными ли, горестными ли они будут. Но как поладить с собственным сердечком? Оно не желает этих перемен. «Как покинуть родной дом? Кого судьба определит в женихи?». И вдруг губы сами по себе страстно зашептали: «Господи, коль такова девичья судьба, пошли мне любовь, одну единственную, на всю жизнь, как у маменьки с папенькой».

Она впервые была так не уверена и так растеряна.

Глава 8

Взволнованная необычными мыслями и чувствами, Ярослава поспешила в дом в надежде поскорее встретиться с освободившимся от дел отцом.

– Его сиятельство, госпожа, ожидает вас в кабинете. Велено препроводить через полчаса и чаю подать. Вы, княжна, какие булочки предпочитаете? Медом политые? – послышался голос слуги, неожиданно возникшего на ее пути.

– Медом политые, – не глядя на человека, машинально ответила девушка и присела на небольшую кушетку. А подняв глаза засияла узнав доброго старика, которого детства называла Осиваныч и посвящала в свои хитрые планы. С тех самых пор так его и прозвали – Осиваныч.

Ярослава кинулась к верному слуге, порывисто прижалась к его груди, чем привела старика в страшное смущение:

– Осиваныч, миленький, живой! Соскучилась я.

– Я передам кухарке, – хрипло промычал тот и почтительно поклонился, пряча мокрые глаза. – Вы стали чудо как хороши, княжна Ярослава. – Шмыгая носом, Осип Иванович тихонько удалился.

В тот же миг перед ней появилась немолодая женщина с гладко причесанными и собранными в тугой узел седыми волосами под белым чепцом, в добротном платье с кружевным воротником и огромной связкой ключей, висящих на отполированном кольце, пристегнутом к широкому поясу.

– Я Авдотья, домоправительница, по-нынешнему экономка. Служу в доме девятый год. Пришла покорнейше просить за дочь. Я должным образом ее наказала, она не посмеет больше дерзить. Если станет противиться, нескольких дней под замком на хлебе и воде достаточно, чтобы сделаться послушной. – И вдруг упала на колени: – Умоляю, милостивая княжна, простите ее, не гоните из дома, совсем ведь пропадет! Я порядком натерпелась с этой хитрой лгуньей. Но ведь дочь…

– Что вы, встаньте. Никого я не собираюсь выгонять. Прислуга – не мое дело. Приедет матушка – решит. Но мне прислуживать ваша дочь не будет. Не потерплю.

– Благодарю вас, госпожа, молиться за вас стану.

– Следуйте за мной, княжна, – прозвучал спасительный голос.

Ярослава быстро поднялась с кушетки, забыв о домоправительнице, расправила складки платья и с напускным спокойствием последовала за княжеским денщиком. Он услужливо открыл перед ней дверь и отчетливо произнес:

– Княжна Ярослава, ваше сиятельство.

Князь встретил дочь на пороге со словами:

– Какая ты у меня красавица, Ярослава! – чем привел ее в страшное замешательство.

– Случилось что, отец? – удивленно вскинув брови, спросила она.

– Не случилось. Но думаю, все сложится прекрасно.

– Вы говорите загадками.

– Присядь. Речь пойдет о тебе.

– Вроде я не провинилась, не успела еще, – попыталась шуткой снять напряжение Ярослава.

– Не перебивай. Ишь, моду взяла! – напустил на себя строгость князь. – Разговор для меня непростой, – до хрипотцы понизил голос Никита. – И Александры рядом нет.

– Да что ж вы меня пугаете так?

Последнюю фразу Никита Сергеевич пропустил мимо ушей, с бешеной скоростью прокручивая в голове слова, с каких следовало приступить к мучительному, но необходимому разговору.

– Ты выросла, дочь. Мне трудно это принять – я еще помню ни с чем не сравнимый запах новорожденного дитя, когда принял тебя из рук повитухи. Александра наотрез отказалась рожать под присмотром доктора, «безмозглого англичанишки», потребовала привезти из деревни Ефросинью, известную повитуху. Говорили, у нее ни одна женщина не померла при родах. Может, и придумки это. Только Александра двое суток терзалась по вине того доктора, который считал, что такова женская участь муки переносить, но разродилась-таки здоровой девочкой. Я был страшно горд и счастлив. И не было тогда на свете ничего, дороже вас.

Мы всем сердцем желали ребенка и отдали своему первенцу самое лучшее, что в нас есть. И вот передо мной прекрасная молодая женщина. Умная, гордая, искренняя, живая.

– Добавь, своенравная, – смахнув слезу умиления, прошептала Ярослава.

И вновь Никита Сергеевич не отреагировал на слова дочери, поглощенный желанием донести до нее свое решение, не вызвав бури протеста.