Людмила Плеханова – Сказания Бореалис. Шипы и Розы (обновленная версия) (страница 2)

Мира взглянула на Лето. Тот опустил голову и носком ботинка ковырял траву, будто там можно было выкопать оправдание.

— Пойдём, Лето, — сказала она тише. — А то отцы расскажут мамам, что мы опять сидели на дубе.

— Да… тогда начнётся, — устало выдохнул мальчик и побрёл рядом.

Томас шёл следом, чуть поодаль — как положено. Не вмешивался, не подслушивал нарочно. Только смотрел с улыбкой на эту парочку, словно заранее знал, чем обычно заканчиваются их ссоры.

Пока они шли, Мира думала о Лето — и от этой мысли внутри становилось тесно. Он будто отдалялся от неё с каждым приездом: говорил резче, смеялся громче, делал вид, что ему всё равно. И самое обидное — пару раз он бросил: «простая девчонка».

Простая.

Слово застревало, как заноза. Будто она стала для него не Мирой — а чем-то обычным, лишним, что можно оттолкнуть и не оглянуться.

Она замедлила шаг, чтобы поравняться с ним. Сердце билось так, будто она собиралась не за руку схватить, а прыгнуть в воду с высоты.

И всё же Мира собрала дух — и резко, почти по-детски отчаянно, взяла Лето за руку.

— Лето, пообещай мне, что однажды мы отправимся в путешествие, — выпалила она.

Лето остановился, будто его дёрнули за ворот. Он всё ещё держал её руку — и отпустить почему-то не получалось. Посмотрел на Миру и увидел румянец на щеках. Она насупилась, будто готовилась к удару, и упрямо вперила в него глаза.

— Я же… я… — начала она и осеклась.

— Просто пообещай. Это так сложно? — Мира подняла на него взгляд — не капризный, не злой. Совсем другой: в нём было что-то слишком серьёзное для детской просьбы. Как будто ей важно было не “путешествие”, а слово.

Как будто она уже чувствовала: однажды он приедет — и станет чужим. Или не приедет вовсе. И если сейчас не закрепить это “между ними”, оно расползётся, исчезнет, будто след на воде.

— Я… — Лето замялся.

Он обернулся и заметил Томаса. Тот стоял неподалёку и наблюдал за ними с хитрой улыбкой — как человек, который понимает больше, чем должен понимать стражник.

Лето стало неловко. Идея ему не нравилась — слишком громко, слишком “по-девчачьи”, слишком серьёзно. Но внутри всё равно шевельнулось тёплое: от её ладони в его руке, от того, как она держится за него, будто за единственное верное.

Он посмотрел на тень дуба на траве. Ветер гнал по земле тёмные и светлые пятна — волнами, как море. Море, которое зовёт куда-то дальше сада.

— Обещаю, — сказал он наконец.

Мира выдохнула, будто только этого и ждала, и улыбнулась — тихо, осторожно, как будто боялась спугнуть слово. Она не отпустила его руку, когда они пошли к дому.

Томас ухмыльнулся им вслед и двинулся за детьми — на шаг позади, как положено. Но в его улыбке было тепло: словно он тоже понял, что для девочки это обещание — не игра, а ниточка, которой она привязала к себе целый мир.

Глава 2

Минуло много лет. Весеннее солнце снова грело тот самый дуб.

Обнажённый, лишённый листвы, великан медленно покачивал ветвями. Почки налились — ещё чуть-чуть, и лопнут. Дуб стоял, как стоял всегда: свидетель того, как меняются люди, а дом делает вид, что не меняется.

Робкие лучи просачивались в комнату. Витражи бросали на пол разноцветные пятна, будто кто-то рассыпал стеклянную пыль. Мирайн сидела у окна и смотрела вниз: по двору металась прислуга, то и дело мелькали подносы, ленты, корзины с цветами.

Свадьба.

Старшая сестра, Амилия, выходила замуж — и весь дом жил этим так, будто завтра не наступит. Мира же думала наоборот: ей нужно было только одно — дожить до завтра. Пережить этот день, улыбаться, кланяться, отвечать на вопросы — и не дать никому заметить, как внутри она уже делает шаг прочь.

Жених был из Бленков — богатых торговцев с юга. Деньги у них были, связи тоже. Не было лишь того, что для дворян дороже золота: старого имени. Поэтому сегодня обе семьи старались так усердно, будто обменивали одно на другое.

В комнате Амилии было тесно от шуршания тканей, запаха духов и взволнованных голосов. Леди Раэлин вместе с младшей дочерью помогала невесте с нарядом. Тут же была и Мира — у окна, чуть в стороне, будто её поставили туда не люди, а сама комната вытолкнула.

Она не чувствовала общего восторга. Ей казалось, что дом радуется слишком громко — так, как радуются, когда нужно заглушить другое.

Адена крутилась как юла, больше мешая, чем помогая.

— А кто будет? Будет кто-то красивый? Чей-то сын? Да? — не унималась она, подбираясь к матери то с одной стороны, то с другой.

В пятнадцать лет Адена жила одной мечтой: стать самой прекрасной невестой и выйти замуж так, чтобы все ахнули. С тех пор как сыграли свадьбу Сеймура, она будто заболела этим блеском: платьями, вышивкой, украшениями, глазами гостей. Ей хотелось повторить — и превзойти.

Раэлин слушала эти восторги с тем выражением, которое не показывают вслух: довольным. Такие мечты у младшей дочери казались ей правильными.

Мира же — нет.

Мира была упрямой, как отец. Она знала этикет, умела улыбаться, делать нужный поклон, говорить ровно столько, сколько следует. Но интерес к разговорам о платьях и выгодных партиях в ней не приживался. Её тянуло туда, где говорили о делах — о людях, о власти, о решениях, за которыми всегда стоит цена. А здесь всё сводилось к одному: кому улыбнуться, кого впечатлить, как выглядеть.

— Мирайн, — голос Раэлин прозвучал за её плечом холоднее витражного света. — Может, мы всё-таки что-то сделаем с твоим платьем?

Мира не обернулась сразу. Словно не хотела давать матери даже этого — первой реакции.

— А что с ним не так?

Раэлин в этот раз позволила Мире выбрать платье самой. Редкая свобода, которая ощущалась не подарком, а проверкой. Ткачи были выбраны заранее — мастерицы лорда Фалка, давно работавшие на дом Олластеров. Мира ждала этого платья с тихой, осторожной радостью — и всё равно готовилась к удару.

Он пришёл вместе со взглядом матери: холодным, колючим, понятным без слов.

— Этот синий… он тебя старит, — сказала Раэлин так, будто говорила о пятне на скатерти. — Возьми что-нибудь из платьев Амилии. Из тех, что она не надевала.

— Если и надевала, ничего страшного, — влезла Адена и показала Мире язык. — Никто Миру всё равно не заметит! У нас будет самая красивая невеста во всей империи!

— Адена, — мягко, но строго сказала Амилия. — Это жестоко.

Она наконец-то освободилась от рук служанок и материной опеки. Все чуть отступили, чтобы рассмотреть её — и охнули.

Амилия тихо посмеялась. Её улыбка, тёплая и ясная, будто на миг сделала комнату светлее.

На ней было кремовое платье, расшитое золотыми цветами. Плотная ткань обнимала стан, тонкое кружево струилось по рукам. На голове — венок из золота с крупными розами, подарок отца. Мире показалось, что Амилия светится — не потому, что так устроен свет, а потому, что Амилия всегда умела быть именно такой: правильной, красивой, нежной, — той, в кого легко верить.

Раэлин прижала ладони к груди и заплакала — быстро, искренне, как плачут от счастья, которое тоже больно. Она улыбалась и гладила дочь взглядом, будто только сейчас увидела её по-настоящему.

Адена рядом крутанулась в своём песочном платье — оно перекликалось с нарядом старшей сестры, но было проще. Подол с золотой вышивкой поймал солнечное пятно и перелился.

— Какие же вы у меня красавицы… — Раэлин подошла к Амилии и нежно обняла её. — Милая моя, ты не представляешь, как мы с отцом рады за тебя.

— Спасибо, матушка, — Амилия поцеловала её в щёку.

Мира подошла ближе, похвалила платье сестры и поздравила её с церемонией. Ей было неловко — будто она смотрела на чужую радость из зала, а потом вдруг поднялась на сцену, куда её не звали. Амилия, как всегда, будто почувствовала это и обняла Миру крепко — по-сестрински, без вопросов.

— И почему ты так любишь этот синий? — спросила она тихо, почти ласково.

Мира чуть улыбнулась — ровно настолько, чтобы это выглядело вежливо.

— Синий — цвет нашего рода. А в светлом должна быть только невеста, — сказала она и краем глаза заметила, как Адена недовольно закусила губу. — Да и матушка… вы ведь, как обычно, пойдёте в зелёном? Вашего платья мы ещё не видели.

Раэлин горделиво подняла голову — и вышла из комнаты, не ответив.

Раэлин ушла, оставив после себя тишину — такую, что в ней слышно было, как служанка за спиной поправляет складку на ткани.

Мира постояла секунду, глядя на дверь. Потом медленно выдохнула и вернула на лицо ту самую улыбку, которую отрабатывают годами: ровную, удобную, безопасную.

Сегодня нужно было быть именно такой. Пережить свадьбу. Не дать ни одному взгляду зацепиться за неё лишний раз. А завтра…

Завтра она уже не будет стоять у этих дверей.

Наконец повозки с гостями начали прибывать одна за другой. У входа их встречали граф с супругой и детьми.

Мира, как и всегда, приветствовала каждого дружелюбно и безупречно — так, чтобы никто не понял, что ей хочется быть где угодно, только не здесь. Адена же то и дело вытягивала шею, высматривая кого повыше да покрасивее.

Гостей было столько, что казалось — вереница не кончится никогда: богатые дома, знатные, попроще и победнее. И те, чьё присутствие терпят, потому что “так надо”. Политика.

Теодор принимал их с привычной твёрдостью. Он не устраивал праздников ради праздников — каждый такой день был для него ещё одной кладкой в стену вокруг дома. Он учил детей манерам и делу так, будто защищал их не словами, а оружием: чтобы у Олластеров было будущее, которое не заберут при первом удобном случае.