Людмила Плеханова – Сказания Бореалис. Шипы и Розы (обновленная версия) (страница 12)

Они оставили лошадей под навесом и сняли багаж. Лето потянулся к сумке Миры — та, как всегда, казалась слишком тяжёлой для дороги, и внутри сухо шуршало, будто пергамент. Но Мира перехватила ремень быстрее, чем он успел коснуться.

— Я сама, — коротко сказала она, и на этом разговор закончился.

В зале их встретил густой слой запахов: кислое пиво, лук, мокрая шерсть, копоть и что-то жирное с кухни. И ещё — глаза. Десятки глаз, которые сразу задержались на них слишком внимательно.

У дальнего стола неумытые работяги ели руками и спорили, не снижая голоса. Рядом пьяницы хохотали, бросая кости по столешнице. У стены сидели двое солдат; один, погладив ус, растянул рот в сальной улыбке и подмигнул Мире. Она мгновенно натянула капюшон ниже и закинула сумку за спину так, будто закрывала ею половину себя.

К ним подошла невысокая полная женщина. Она вытерла руки о залатанный фартук, заткнула выбившуюся прядь под чепец и смерила их взглядом, в котором было больше счёта, чем любопытства.

— Вы постоять пришли или дело есть? — спросила она низким голосом.

Лето выступил вперёд, снял капюшон и учтиво спросил, найдётся ли комната на ночь.

— Найдётся, — кивнула женщина. — Наверху. Кровать одна. Не на двоих, конечно… — она ухмыльнулась, разглядывая их так, будто примеряла чужие тайны. — Вам подойдёт, голубки?

Лето заметно смутился.

— Нет… вы не так поняли. Мы… брат и сестра. Отстали от отца. Он торговец.

— А, ну понятно, — отозвалась она с таким видом, будто услышала старую песню. — Такие у нас тоже бывают.

Она поманила их за собой. Проходя мимо стойки, они увидели хозяина: за досками стояла огромная фигура — лысый бородатый великан. Он облокотился на стойку, и из-под суровых тёмных бровей смотрели тихие, почти грустные глаза. Женщина хлопнула его по спине и бросила что-то про «новых постояльцев». Великан не ответил — лишь глухо хмыкнул, будто ему эта новость была не в радость.

Женщина вернулась со связкой ключей и кивнула в сторону стойки:

— Этот здоровяк — Дэз, мой муж. Не разговорчивый. Но если что — к нему. Я — Отта. За харчевню и спальни отвечаю я. Платить вовремя, беспорядка не разводить — рука у Дэза тяжёлая.

Она ещё раз выразительно указала на мужа и повела их к лестнице.

Комната наверху оказалась тесной: кровать, стул, столик в углу. В мутное окно виднелась площадь; последние торговцы уходили, и в домах напротив то тут, то там загорались слабые огоньки. Мира задержалась у стекла, будто искала там что-то, чего нельзя назвать вслух.

Сзади раздался голос Отты:

— Чисто. Крыс нет. Окна не открывать — стекло держится плохо. Три рэма за ночь.

— Три? — Мира резко обернулась. — У вас не трактовый постоялый двор, чтобы такие цены ломить.

Отта подошла к ней почти вплотную. От неё пахло луком и горячим жиром, а слова прозвучали мягко — слишком мягко.

— Не думаю, что вы часто ночевали в тавернах… — шепнула она. — В ваших-то одеждах. Три рэма за ночь, полтора — за ужин и завтрак на двоих. И я промолчу о парочке благородных детишек, которым захотелось приключений в нашем городишке.

У Миры похолодела спина. Первый раз с момента побега кто-то сказал им это прямо — без улыбок и обходных слов: вы тут чужие, и вас видно.

Лето шагнул между ними, перекрыв Миру плечом, и спокойно произнёс:

— Конечно, хозяйка. Вот четыре с половиной рэма за ночь и еду. И ещё пятьдесят фостусов — за недопонимание. Итого пять рэмов.

Он отсчитал блестящие монеты, даже не меняясь в лице. Отта взяла их так, словно всю жизнь ждала именно этих монет, спрятала в карман юбки и расплылась в довольной улыбке.

— А вы мне нравитесь, господин. Считать умеете.

Она снова взглянула на Миру — оценивающе, как на товар, который можно выгодно сбыть, — подмигнула и пошла к двери.

Наконец они остались одни.

Мира шумно выдохнула — так, будто всё это время держала воздух в груди — и уже открыла рот, но дверь снова распахнулась без стука.

Отта просунулась в комнату, будто имела на это право.

— Когда будете готовы — спускайтесь. Скажете Дэзу, что есть хотите. Он вам постель передаст.

И так же быстро исчезла, оставив после себя скрип двери и ощущение, что даже стены здесь слушают.

Только когда шаги затихли, Мира стянула мокрый плащ и бросила его на спинку стула. Лето снял свой, повесил аккуратнее — привычка к порядку не отпускала даже в чужой дыре.

Они молча приводили себя в порядок. Мира села на край кровати, распустила косу. Волосы спутались, прилипли к мокрым щекам. Она достала из сумки гребень — подарок матери — задержала на нём взгляд на секунду дольше, чем надо, и, будто передумав, убрала обратно. Попробовала расправить пряди пальцами.

Лето тем временем снял сапог и вытряхнул из него камешек, который натирал пятку всю дорогу.

— Я сегодня на стуле, — сказал он, будто ставил точку. — Раз других вариантов нет.

— Хорошо, — коротко ответила Мира, не глядя на него.

Лето посмотрел на её сумку, на руки, которые упрямо не брали гребень, на то, как она стоит к нему спиной — и это вдруг показалось ему не просто усталостью.

— Через пару дней пересечём границу Дредлока, — начал он осторожно. — Держаться бы ближе к тракту. Меньше шансов нарваться на солдат. Они устраивают облавы в поселениях… ищут беглецов.

— Ага, — отозвалась Мира так, будто он говорил про погоду.

Ему показалось — она его не слышит. Или делает вид, что не слышит.

— Чем дальше на восток, тем хуже будет с ночлегом, — он поднялся, прошёлся по комнате, будто искал себе место. — Люди там… не слишком гостеприимны.

Мира промолчала. Подошла к окну, упёрлась ладонями в подоконник, глядя на тёмную площадь. Лето остановился рядом, но не слишком близко.

— Ты так и не сказала, куда мы идём, — тихо спросил он.

— Я сказала, — Мира выдохнула с раздражением. — На восток. Потом на юг, дальше Южных земель.

— Это не ответ, Мира. Там десятки дорог и сотни деревень. Мы же не можем ехать «куда-нибудь».

Она резко повернулась.

— Тебе-то какая разница?

Голос прозвучал неожиданно остро — будто хлестнула мокрой плетью.

— Ты сам увязался за мной. Я не просила. Ты всё ещё можешь развернуться и поехать домой, к своим. — Она усмехнулась криво. — Думаешь, я пропаду без тебя? Без героя-спасителя с мечом?

Лето будто не сразу нашёл, чем дышать. Ему стало одновременно и стыдно, и зло — за несправедливость этих слов.

— Почему ты так говоришь? — осторожно спросил он. — Разве я… не заслуживаю доверия?

Мира усмехнулась — коротко, почти беззвучно.

— Доверия…

Лето сделал шаг ближе, нерешительно положил руку ей на плечо — как тогда, в детстве, когда она падала с лошади или сдирала колено. Хотел продолжить, объяснить, что он рядом не из прихоти.

Мира стряхнула руку так резко, будто обожглась.

— И что? — она сверкнула глазами. — Чего ты ждёшь? Что я брошусь к тебе с благодарностью? Не будет этого.

Она отвернулась к окну, сложила руки на груди. В этой позе было всё — и защита, и вызов.

Лето хотел отступить, проглотить. Но в груди уже полыхнула обида — за тон, за холод, за то, что она отталкивает его, словно он виноват в самом факте своего присутствия.

Он сжал кулак — и сам не заметил, как шагнул вперёд.

Схватил её за плечо и резко развернул к себе.

— А чего ждать? — сорвалось у него. — Что ты снова решишь ударить меня ножом, как тогда?

Мира вскрикнула — не от боли, от неожиданности. Сердце ударило так, что на миг потемнело в глазах.

Он был рядом — слишком близко. И она вдруг почувствовала его силу не как абстракцию, а как факт: рука на плече, хватка, которой она не может противиться. Не мальчишка. Не тот, с кем они дрались деревянными мечами и валялись в снегу.

Другой.