Людмила Плеханова – Сказания Бореалис. Шипы и Розы (обновленная версия) (страница 11)

— Они ничтожество, ты знаешь это! — продолжал Рейтран, сам разгоняя в себе бешенство. — Да они должны радоваться были тому, что я прибыл к ним, а они… они…

Он не договорил.

Генри шагнул вперёд и схватил племянника за шиворот так резко, что тот едва не захлебнулся собственным воздухом. Пальцы графа были сильными, как клещи.

— Что они должны были, а? — Генри наклонился, и его глаза действительно светились в полутьме — не как у человека, а как у зверя. — Должны были принять тебя со всеми почестями, кормить с ложки… и подложить под тебя их дочь? И почему?

Рейтран дёрнулся, но лишь зря. Он почти не сопротивлялся — ему нравилось внимание. Нравилось, что вокруг него шум, что он снова в центре.

— Потому что я племянник императора! — выкрикнул он.

Раздался ещё один удар.

На этот раз Рейтран не упал — удержался на ногах, но голова резко дёрнулась в сторону, кровь снова выступила на губах. Он вытер её большим пальцем и… улыбнулся. Не улыбкой человека — улыбкой того, кому боль кажется игрой.

— Брат, достаточно! — Ричард приблизился, будто собирался закрыть сына собой, но вышло жалко: он не был щитом, он был тенью.

Генри мгновенно вытащил из-за пояса стилет. Металл шепнул на воздухе. Лезвие легло в сторону Ричарда — ровно настолько близко, чтобы тот замер.

— Это ты виноват в том, что твой сын творит всё это, — процедил Генри. — Сначала… были вещи, о которых шептались. А теперь дошло и до убийства.

Он повернул стилет и коснулся холодной кромкой шеи племянника — не раня, но обещая, что может.

Рейтран не испугался. Он выгнул губы, будто ему шепнули комплимент.

— Ну что, убьёшь меня, любимый дядя? — произнёс он, облизывая кровь с губ. — И за что? За правду?

Генри притянул его к себе, почти ласково, и сказал так тихо, что даже камень, казалось, напрягся:

— Да, ты — племянник императора. Но только потому, что твоя тётка заткнула дырку в родословной императора… а он, в свою очередь, заткнул её дырку.

Ричард вздрогнул, будто его ударили. У Тоссеров любили грязные слова, но произносить их вслух при сыне — это было уже не бранью. Это было разрушением последней видимости приличий.

Генри отпустил Рейтрана. Тот упал на пол и медленно поднялся, не отводя взгляда. В глазах плескалось безумие, которое слишком долго кормили вседозволенностью.

— И что теперь будет? — Ричард попытался помочь сыну подняться, но тот оттолкнул его.

— Насколько мне известно, — заключил Генри, обходя племянника по кругу, как охотник, — нам не приходили письма из Алитеи. А значит, Олластеры не хотят решать вопрос между нами, не вмешивая третьих лиц.

— Они трусы, — захохотал Рейтран. — И не полезут на нас! У них даже нет нормальной армии! Они просто заткнутся и будут сидеть у себя, как загнанные лисы.

Генри усмехнулся, и эта усмешка была холодной.

— В этом и проблема, племянничек. Лисы становятся ещё умнее, когда загнаны в угол.

Он перебросил стилет из одной руки в другую — играючи, легко. Лезвие мелькало, как мысль.

— Поэтому мы первые должны сделать шаг и защитить себя. Но для начала…

Рейтран не успел спросить, что «для начала».

Генри оказался у него за спиной, схватил за длинные волосы — те самые, которыми Рейтран гордился, как знаменем. Рывок — и юноша на коленях. Ещё один удар — уже не по лицу, а по гордости.

— Не смей! — выкрикнул Рейтран, пытаясь вырваться. — Не трогай!

Генри поставил тяжёлую ногу ему на икры и удержал, как удерживают животное.

Стилет шуршал, резал пряди. Длинные светлые волосы падали на камень, как пыльное золото. Рейтран дёргался, хватал воздух, иногда задевал Генри руками — но тот стоял, как памятник.

— Это будет тебе уроком, — рявкнул граф, — когда в следующий раз захочешь кого-то убить!

Рейтран замер. На мгновение. А потом его лицо исказилось: слёзы выступили не от раскаяния — от унижения. Губы дрожали, и он шептал сквозь зубы одно и то же, как заклинание:

— Ненавижу… ненавижу…

Генри швырнул ему в лицо срезанные пряди.

— Да. Ведь я тебе не очередная девка, чтобы нравиться, — сказал он и убрал стилет за пояс.

Ричард наконец сорвался:

— Это уже слишком, брат!

Он поднял сына, и на этот раз Рейтран не сопротивлялся — не потому, что смирился, а потому, что копил. Он смотрел бешено, сухо, так, будто в голове уже строил месть, и шептал:

— Мои волосы… как он посмел…

— Всё в порядке, — дрожащим, выученным тоном произнёс Ричард, — они отрастут. Сейчас мы приведём тебя в порядок. Не волнуйся.

Они ушли.

Шаги стихли. Дверь закрылась.

Генри остался один в пустом зале. Он медленно прошёл к креслу, сел и на секунду прикрыл глаза. Не от усталости — от того, что внутри расползалась старая, вязкая мысль: дом Тоссеров рос на хитрости, на деньгах, на привычке покупать молчание… но зверь, которого они вырастили, мог стать слишком громким даже для золота.

Он открыл глаза и посмотрел на каменный пол, где лежали пряди волос.

— Лисы, — тихо сказал он самому себе. — Загнанные лисы кусаются в шею.

И в этот миг Генри впервые подумал не о том, как наказать племянника.

А о том, как сделать так, чтобы племянника… вовремя убрать с доски.

Глава 6

Лето и Мира были в пути уже больше суток. Ночь они провели на постоялом дворе, выдав себя за детей торговца: мол, отец ушёл вперёд с товаром, а им велено догнать его на тракте. Хозяин сперва и слушать не хотел — слишком уж «чистые» да спокойные для купеческих ребятишек. Но несколько лишних монет быстро сделали его и приветливым, и разговорчивым ровно настолько, насколько нужно: он показал им комнату, распорядился насчёт ужина и завтрака — и, что важнее, перестал задавать вопросы.

С тех пор они держались одной и той же тактики: меньше слов, меньше взглядов, меньше примет.

Дорога тоже не располагала к беседам. На тракте им попадались люди, которых в Алитее Мира почти не видела: оборванные семьи у обочин, молчаливые бедняки с пустыми глазами, бредущие куда-то без повозок и без цели; кто-то просил воды, кто-то — просто смотрел, пока они проезжали мимо. Несколько раз навстречу прошли солдаты — не строем, а кучкой, будто охота у них была не на зверя. Лето каждый раз невольно расправлял плечи и держал руку ближе к ремню, а Мира ниже натягивала капюшон и ускоряла шаг лошади.

И всё равно она почти не говорила.

Лето заметил это ещё в первые часы: Мира сторонилась его, отвечала односложно, взгляд уводила так, будто каждое слово — лишнее. Даже когда они сверяли путь, она стояла чуть в стороне, не подпуская его к своей сумке. Сумка была тяжёлой; если лошадь оступалась, внутри тихо шуршало — сухо, пергаментно. Мира держала ремень так, словно это не вещи, а последнее, что у неё осталось.

Когда имение Олластеров осталось далеко позади, Лето всё-таки решился.

Мира вела их неуверенно: на перекрёстках путалась, то и дело останавливалась, вглядываясь в бережно перерисованную карту из отцовской библиотеки. Сомнение мелькало на её лице всё чаще, и она раздражённо прятала его, как прячет слабость.

— Мне нужно на юг, — сказала она наконец. — Дальше Южных земель.

— За границу Империи? — уточнил Лето.

Она кивнула, не глядя на него.

— Тогда почему мы идём на восток, к Дредлоку?

— Путаем следы, — ответила Мира ровно. — На востоке можно спуститься по реке и уйти на юг быстрее. И… тише.

Лето проглотил ещё один вопрос. Он поймал себя на неприятной мысли: ей важнее не его помощь, а то, чтобы он не мешал.

И это было трудно принять.

Она была рядом — живая, взрослая, упрямая, — а всё равно будто держала его на расстоянии вытянутой руки. Не такой он помнил Миру. Или, может, он просто никогда по-настоящему её не знал.

Прошла неделя.

День клонился к вечеру, когда их накрыл ливень — такой, что дорога мгновенно стала вязкой кашей, а плащи потяжелели, словно на плечи накинули мокрые шкуры. Впереди показалось небольшое поселение. Искать что-то лучше было поздно: на площади уже сворачивали лавки, последний воз скрипнул и исчез в переулке. У таверны горел тёплый свет в окнах, и он манил сильнее любого здравого смысла — просто в тепло.