Людмила Лазебная – Душа альбатроса 5 и 6 части с эпилогом (страница 19)
Услыхав с изумлением о столь огромном расстоянии между городом Киото и портом Майдзуру, Бобровский невольно сжал кулаки, вспомнив про «
– Слава богу, господин Бобровский, что благодаря именно вашим стараниями и заботам о раненом товарище мы смогли уже написать ответ его пожилому несчастному отцу, что здоровье его сына вне опасности. Сам Государь Император пообещал на личной аудиенции генералу корпуса гидрографов Андрею Ипполитовичу Вилькицкому, о заслугах которого в исследовании морей Северного Ледовитого океана знают в России практически все, что наш монарх возьмёт под свой контроль лечение и скорейшее возращение лейтенанта Вилькицкого на родину. Остальное, как говорится, в руках бога нашего, Небесного Творца и Утешителя душ наших. Вот, собственно, всё, что я хотел вам сказать. Идите, вам на втором этаже офицерского приюта уже приготовлено койко-место. Как мне доложили, довольно приемлемые условия. Общество – в основном, самое благородное, ступайте, голубчик. Терпения вам и личного счастья. Ступайте!
Прибыв на территорию Благовещенского храма, Борис Петрович Бобровский трижды перекрестился, когда услышал родной и до боли знакомый русский колокольный перезвон на этой чужой земле. «Добрый знак» – подумал он. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, где теперь находилось его временное жильё, Борис услышал громкий смех и русскую речь. Однако голос, как ни странно, показался ему знакомым. «Не может быть!» – подумал офицер. И, бросив на пустую, аккуратно, по-военному, как на корабле, застеленную койку свои пожитки, быстро спустился по лестнице вниз. Пройдя через небольшой коридор с полукруглым, побеленным извёсткой потолком, он подошёл к распахнутым настежь дверям просторной комнаты. Именно отсюда отчётливо слышался почти родной голос мичмана Николая Бутурлина, который в весьма бодром настроении сидел на перевёрнутом спинкой вперёд стуле недалеко от длинного деревянного стола.
Бутурлин был одет в синие тонкие брюки на плотном широком поясе и хлопчатобумажную белую сорочку с короткими рукавами, поверх которой на его широкие плечи был напялен шёлковый японский халат, расписанный непонятными иероглифами. Вместо кисти безжизненно висевшей от локтя левой руки у лучшего друга Бобровского был аккуратный протез, обтянутый светло-бежевой кожаной перчаткой. Наслаждаясь вниманием окруживших его слушателей, ставший инвалидом после памятного легендарного боя крейсера «Рюрик» с эскадрой Камимуры, Бутурлин громким голосом контуженого человека вещал на всё общежитие. О чём же? Бобровский остановился послушать…
– Господа, что бы нам ни говорили всевозможные критики и всякого рода революционно настроенные персоны, а Русско-японская война стала для нас серьёзным уроком. Да, наш флот и войска были разгромлены, но нам следует высоко оценить беспрецедентный переход броненосных кораблей 2-ой Тихоокеанской эскадры из Балтийского моря в Японское в очень сложных условиях. – Спокойно и уверенно произнес мичман Бутурлин, изрядно исхудавший за длительное время пребывания в японском плену.
В эту минуту, по мнению Бориса Бобровского, издали Николай напоминал японского «соломенного бога». Похожие ростовые фигурки с разрисованными угрожающими лицами, сплетенные местными жителями из выжатых колосьев и сухой травы, стояли или сидели на земле недалеко от всех буддийских пагод для устрашения демонов и прочих злых духов. По народной традиции японцы плетут соломенных человечков каждый год заново, а старые чучела сжигают в лесу с наступлением следующего сезона. «Соломенный бог» по поверью может победить сильный ветер и даже вспыхнувший внезапно пожар. Японское одеяние Бутурлина вот-вот могло треснуть по швам или на плечах, обнажив крепкие мускулы моряка. Халат абсолютно не подходил русскому мичману, заставляя лишь удивляться: зачем же тот нацепил его на себя? А, может, согласился надеть исключительно по просьбе того, кого не хотел обидеть? Живительный огонь некогда выразительных карих глаз Бутурлина, казалось, порядком угас. И уже почти не осталось более в его пристальном и внимательном взгляде той неистовой силы и магнетизма. Оглохший в результате контузии на одно ухо, он теперь говорил громко и, казалось, резко.
«Досталось тебе, брат Бутурлин! Но какое же счастье, что я вот так неожиданно тебя здесь встретил! Теперь хочется подбросить повыше к небу и расцеловать японского пройдоху-переводчика. Дался же мне этот желтолицый парень! Нам с тобой, милый Коленька, теперь вдвоём предстоит разыскать в госпитале Бобку Вилькицкого, чтобы и дальше держаться вместе», – рассуждал Бобровский, чувствуя, как сильно стучит в груди его сердце…
– Что же, это, действительно, историческое событие, – продолжал основную мысль Бутурлин, потерявший в столь нелепом японском облачении свой дворянский лоск и благородную презентабельность.
Теперь бывший кадет Морского корпуса походил на плешивого крестьянина какой-нибудь местной рыбацкой деревушки, нежели на человека из высшего светского общества Санкт-Петербурга. И Бобровскому оставалось только удивляться, как обычная одежда может либо выигрышно подчеркнуть, либо свести на нет внешние достоинства человека.
– Да хранит Бог тех, кто рискует жизнью ради мира на земле! – отозвался из противоположного угла комнаты раненый в обе ноги офицер, лежавший у стены на довольно широкой, но жесткой деревянной кровати.
Как позже узнал Бобровский, перезнакомившись со всеми военнопленными офицерского приюта, из-за тяжёлого ранения ног подполковник 145-го Новочеркасского полка Клингенберг26 был прикован к постели и терпеливо ожидал очереди на операцию по ампутации конечностей, о чём накануне его предупредил японский хирург, подписавший перевод в Киото из лагеря Мацуяма. Ближайшая современная лаборатория и стационарный рентген кабинет находились в хорошо укомплектованном госпитале Майдзуру, куда вскоре на освободившиеся места вместе с другими тяжело раненными должны были перевезти бедного офицера, упавшего духом от перспективы на всю жизнь оказаться в инвалидном кресле.
– Этим японцам лишь бы только отрезать что-нибудь! – ворчал Бутурлин, размахивая в воздухе протезом. – Вы, Михаил Михайлович, не волнуйтесь раньше времени. В госпитале Майдзуру очень хороший швед-эскулап, он через несколько дней вас обследует, просветит на аппарате. Глядишь, обойдётся без ампутации.
Крупный и степенный Клингенберг то и дело отворачивал голову к стене и, вздрагивая всем телом, плакал безмолвно и горько. Героическое прошлое представлялось мужественному офицеру-пехотинцу теперь чем-то безвозвратно утерянным. Всё чаще раненого пленника посещали мысли о том, что Судьба-злодейка выместила на нём свою кару. Красавец и сердцеед, любитель балов и разных увеселений, Михаил Михайлович Клингенберг в страшном сне не мог представить того, что случилось с ним. И уж, тем более, того, что ожидало его в дальнейшем…
А ведь подполковнику было чем гордиться. Одиннадцатого октября тысяча девятьсот четвёртого года новочеркассцы, находясь в авангарде 1-го Армейского корпуса, сходу заняли удобную позицию на Двурогой сопке у деревни Танхайши в Маньчжурии. К утру полк был окружён 10-ой японской дивизией, в несколько раз превосходившей по численности русских пехотинцев, которым удалось отбить все ночные атаки противника. А на рассвете смельчаки пошли на штурм японских укреплений и штыками пробили себе дорогу к своим войскам, не оставив самураям никаких трофеев. Пройдя боевое крещение, батальон под командованием подполковника Клингенберга ещё не раз отличился во многих стычках с японцами. И всё это время Михаил Михайлович ни разу не был ранен. А тут, практически в канун завершения войны с Японией, в начале марте девятьсот пятого года под Мукденом оказался без сознания, тяжелораненый и контуженный, в плену врага…
– Ну вот! Опять приступ, – понимающе заметил Бутурлин, глядя на плачущего подполковника. – Держитесь, Клингенберг, главное, что мы живы! А ноги вам приделают деревянные. Раз уж невозможно сохранить и вылечить, нужно непременно от них избавиться. Чтобы сохранить жизнь организму. Я где-то читал, будто некоторые учёные вообще считают ноги атавизмом. Из-за них увеличена нагрузка на сердце при перекачке крови. Вот, коли бы у человека не было ног, то сердце изнашивалось бы вдвое меньше, и человек жил бы вдвое дольше. Может быть, это очередная утопия, но каково! Представляете, все люди на земле безногие. Передвигаются на руках прыжками или ещё как-то… Забавно, право слово! М-да! Ну, а ежели без всяческих умствований и выдумок, что теперь терзать себе сердце, что было – видали, что будет – увидим. Прооперируют, всё заживёт, будете передвигаться в кресле-каталке, а затем приобретёте протезы… Говорят, будто в Америке такие теперь протезы научились делать, что при движении они, как живые ноги шагают. Ну, полноте! Я же говорю вам как товарищ по несчастью, что всё обойдётся, ещё станцуете не один тур вальса.
Как и в кадетские годы, Бутурлин был душой компании. В офицерском приюте жили, в основном, молодые люди – мичманы и лейтенанты с различных кораблей обеих Тихоокеанских эскадр. Когда Борис Петрович, наконец, обнаружил своё тайное присутствие и с улыбкой вошёл в комнату, воскликнув: «Здравия желаю, господа! Лейтенант Бобровский, прибыл из Порт-Артура…», Бутурлин от неожиданности замолчал, едва не заплакав от нахлынувших чувств, но вовремя вспомнил, что несколько минут назад сам успокаивал подполковника Клингенберга…