Людмила Лазебная – Душа альбатроса 5 и 6 части с эпилогом (страница 18)
Несмотря на то, что на этом диком, обдуваемом с четырёх сторон ветрами отрезке суши, покрытом изъеденными морем скалами, не было ни администрации, ни вооруженных часовых, странное, непривычное и неприятное ощущение изолированности не покидало Бориса. Решив дождаться переводчика, который время от времени приезжал на катерке, Бобровский поспешил на пирс, где уже скопилась небольшая группа растерянных и недовольных мужчин, в основном офицеров из крепостного гарнизона, некоторых из них Борис знал в лицо.
– Господа! Давайте спросим, скоро ли нас переведут в лагерь, где более комфортабельное жильё? После купания в их гейзерах, что, конечно, удобно и даже приятно, ты выходишь и вдруг попадаешь под шквальный ледяной ветер, который насквозь продувает не только тебя самого, но и эти, кое-как сколоченные из досок бараки. Запросто можно подхватить в таких условиях воспаление лёгких или приступ радикулита…
– А у меня из-за этих сопок вокруг такое ощущение, словно нахожусь на дне каменного колодца, из которого невозможно выбраться. Вы говорите: «Ветер, ветер…», а мне дышать нечем. Я во сне страдаю приступами удушья, как рыба, выброшенная на берег.
Действительно, все эти островные, наспех сколоченные дощатые постройки под камышовыми и бамбуковыми крышами у большинства военнопленных создавали впечатление нестабильности и неуверенности. Где бы ни родился русский человек, он привык к надежному и добротному жилищу. Ведь недаром в нашем народе принято говорить: «Мой дом – моя крепость!» А тут… Чуть стукни покрепче по стенке с размаху, эта японская халабуда и рухнет, как подкошенная. Да ещё, нет-нет – земля изнутри постоянно гудит и трясётся. Невдомёк было попавшим в чужую страну людям, что привыкшие к землетрясениям японцы строили свои жилища по принципу, чтобы их можно было восстановить – легко и без особых хлопот…
Регулярные подземные толчки, сеявшие мысли о бренности земного бытия, подталкивали пленных к молитве о сохранении «живота своего» и укрепляли в неистовом желании спасения их грешных душ. Большинство нижних чинов и господ офицеров, смирившись с действительностью, безропотно вручили свои жизни в «Руце Отца Небесного».
– Нужно, по-моему, расходиться. Катер с переводчиком не придёт. Уже ясно. Пойдёмте, господа, на ужин. Хоть какое-то развлечение.
Так, в отчаянном ожидании прошло ещё несколько дней. Наконец, прибыл небольшой паром. И переводчик сообщил, что нынешнюю партию русских военнопленных будут расселять по разным лагерям, в соответствии с порядком, принятым японским командованием.
– Здравствуйте, любезный. Я могу попроситься в лагерь, который находится недалеко от госпиталя Майдзуру? Там мой раненый товарищ. И я должен его всячески поддержать, – попросил Борис, обратившись к японскому офицеру-надзирателю.
Переводчик, повторив его просьбу руководству, сообщил, что Бобровского направляют в Киото.
– Это далеко от госпиталя Майдзуру? – поинтересовался Борис. Но ответа так и не получил.
Уже на пароме, когда они встретились как бы случайно взглядами с переводчиком, тот подошёл к Бобровскому и тихо сказал:
– Вам несказанно повезло, господин офицер. Киото – наша древняя столица, центр японской культуры, родина искусства аранжировки цветов икебаны, нашего национального театра кабуки, там представлены лучшие школы искусств каллиграфии, японской живописи и скульптуры. Особой достопримечательностью является древнейший Золотой храм Конгодзи, в котором происходят чудеса. Как говорят буддийские монахи:
Но, заметив тревожный угрожающий огонёк в темно-карих глазах излишне высокого лейтенанта, японец, поклонившись, на прощание, добавил:
– Вы, будете жить вместе с другими офицерами дворянского происхождения в переоборудованном под временное общежитие двухэтажном помещении на территории православного Благовещенского храма25.
Ловко отпрыгнув на некоторое расстояние от Бориса Петровича Бобровского, переводчик измерил своим взглядом его внушительного размера сапоги и вдруг с милой услужливой улыбкой сообщил, что Благовещенская церковь находится буквально в … «
– Ну, слава богу. Аригато годзаймасу! (
Уже с расстояния десяти шагов японский переводчик, вероятно, всё же решив «удостоить» Бориса другой важной новостью, крикнул ему вдогонку:
– Вас попросили зайти к адмиралу Рожественскому, он там же в Киото.
– А где мне его найти? – спросил удивлённый и уже не на шутку рассерженный Бобровский.
– В одном шаге от храма, – с противной улыбкой прокричал против ветра японец.
– Да чтоб тебя! – пробормотал вслух раздосадованный лейтенант, возмущенный тем, что самые главные известия японец сообщил под конец встречи…
«Интересно, а зачем меня позвал бывший Командующий 2-ой Тихоокеанской эскадры? Может, хочет что-то сообщить о Старке?» – с тревогой предположил Бобровский.
Действительно, по соседству с Благовещенским храмом, среди душистых весенних цветов, реликтовых карликовых деревьев, под сенью вечнозелёных крон старинных сосен с кривыми стволами располагались два общежития, в которых находились пленники из ближайшего штабного окружения адмиралов Рожественского и Небогатова. Не став откладывать свой визит, взволнованный Бобровский, первым делом, отправился к жилищу офицеров, служивших на флагманском эскадренном броненосце «Князь Суворов», ныне лежавшем на дне Цусимской бухты. Их здесь было всего девятнадцать человек во главе с бывшим Командующим. Представившись дежурному и объяснив цель своего прихода, лейтенант Бобровский вскоре уже стоял перед недавно выписавшимся из госпиталя после двух тяжёлых ранений Зиновием Петровичем Рожественским в ожидании важного разговора.
– Здравия желаю, Ваше Превосходительство! – Бобровский осёкся и замолчал.
Перед Борисом Петровичем предстал седой мужчина без головного убора, в шлёпанцах на босу ногу, едва успевший накинуть адмиральский китель на плечи. Со стороны казалось, что вице-адмирал потерял не столько высокий пост Начальника Главного Морского штаба Российской империи и должность Командующего 2-ой Тихоокеанской эскадрой, сколь саму жизненную энергию, последние искры которой с каждой секундой угасали в его обреченном, потускневшем от горя взгляде. Зиновий Рожественский на тот момент лично вынес сам себе расстрельный приговор, считая себя «опорочившим честь всего Русского Императорского флота», спустив в Цусимском сражении Андреевский флаг перед японским адмиралом Того. С невысказанной душевной болью бывший российский флотоводец только на миг взглянул на высокого и красивого офицера, смело и прямо смотревшего ему в глаза. На миг этот адмирал, изначально не веривший в успех всего похода 2-ой Тихоокеанской эскадры на Тихий океан, вспомнил свои слова, сказанные перед выходом Морскому министру Фёдору Карловичу Авелану: «Что я могу сделать!? Общественное мнение должно быть удовлетворено. Но и вчера, и сегодня я вполне отдавал и отдаю себе отчёт, что мы не имеем ни малейшего шанса победить в этой борьбе японцев. Легче пойти на дно прямо у родных берегов Балтийского моря».
Даже тот факт, что приказ о сдаче в плен издал не он сам, а младший флагман эскадры контр-адмирал Николай Небогатов, принявший командование после второго ранения в голову Рожественского, вице-адмирал не снимал с себя вины и ответственности за позорное Цусимское поражение нашего флота. Своей виной Зиновий Петрович считал и захват японцами броненосцев «Император Николай I», «Орёл», «Генерал-Адмирал Апраксин» и «Адмирал Сенявин».
– Мне, молодой человек, прекрасно известен ваш доблестный послужной список. Честно признаюсь, что потребовалось приложить немало усилий, чтобы вы оказались сегодня здесь, в центральной части острова Хонсю, довольно далеко от моря. Японцы считают свою древнюю столицу Киото священной. Обычно, когда их о чём-то просят, если не видят выгоды, не слышат и просьбы. Впрочем, возможно, у этой нации вообще в крови поступать наперекор желаниям противника, – перехватив удивлённый взгляд лейтенанта Бобровского, адмирал взял со стола небольшой пакет и передал его Борису Петровичу с последующими объяснениями. – Ко мне лично обратился контр-адмирал Иван Константинович Григорович, ныне он назначен на должность Начальника штаба на Черноморском флоте.
Борису было очень приятно услышать из уст вице-адмирала Рожественского упоминание о бывшем командире броненосца «Цесаревич». Но он не посмел перебить расспросами старшего офицера и слушал его, с любопытством разглядывая слегка помятый, уже вскрытый, вероятно японской цензурой, безымянный пакет, оказавшийся у него в руках.
– Вам известно о некоторых человеческих обязательствах, которые Иван Константинович до сих пор не сложил с себя, заботясь о судьбе Бориса Андреевича Вилькицкого.
«Ах, вот, в чём дело» – догадался Бобровский, – речь пойдёт о Бобочке Вилькицком».
– Я попрошу вас, граф, передать этот конверт с письмами лично в руки Борису Андреевичу, который недавно перенёс повторную операцию в госпитале Майдзуру. Благодаря Международной миссии Красного Креста и поддержке представителей Посольства Франции в этой, хорошо оснащённой японской клинической больнице нынче собраны многие известные врачи Европы, кому была нужна обширная практика для написания научных работ. На себе испытал их искусство. Сам госпиталь тоже расположен в провинции Киото, на берегу залива Майдзуру. Это довольно далеко отсюда, примерно в восьмидесяти километрах на север. Но японцы при оформлении соответствующих разрешительных документов не препятствуют русским военнопленным офицерам передвигаться и даже путешествовать по их стране.