Людмила Лазебная – Душа альбатроса 5 и 6 части с эпилогом (страница 20)
– Ба! Ба! Ба! … кого я вижу – своего лучшего друга Борьку Бобровского, красавца и умницу, потомственного продолжателя военной династии Бобровских. А позволь я, насколько хватит моих сил, обниму тебя, дорогой, своей мощной правой рукой…
Он быстро подошёл к Борису и от радости даже попытался его приподнять. В эту минуту халат, наконец-то лопнул, порвавшись сразу в нескольких местах. Под весёлый хохот товарищей Бутурлин сбросил тесную одежду и сам расхохотался, ещё громче и задорнее всех. Не удержался от смеха и подполковник Клингенберг, вытирающий со щеки слёзы теперь уже по другому поводу.
– Наконец-то! Свершилось! Вы все свидетели, друзья! Когда к нам в гости снова зайдёт моя строгая японская подруга госпожа Мэй, вы должны подтвердить, что подаренный ею халат приказал долго жить. Но я ведь настоящий джентльмен! Поэтому честно, как ей и пообещал, ходил в нем целых два дня. Надо же, Бобровский, как мне несказанно повезло, что ты оказался именно здесь и именно в этот час. Пойдём, прогуляемся на свежий воздух, я расскажу тебе свои новости, а ты поделишься своими.
Обняв друг друга за плечи, как это бывало в юности, бывшие кадеты Морского корпуса вышли из приюта на церковный двор православного Благовещенского прихода, А затем, миновав ворота, отправились гулять по живописным окрестностям древнего Киото.
– Коленька, а расскажи мне перво-наперво, кто такая госпожа Мэй?
– Она японка… – Бутурлин замолчал, сделав хитрое заговорщическое лицо.
– Что-что, а я это сам уже сообразил. Рассказывай немедленно!
– Изволь! – лицо Николая сделалось торжественно серьёзным, и он продолжил, глядя в глаза товарищу. – Прости, великодушно, Боря, милый! Я сейчас буду подробным образом, а, значит, долго рассказывать тебе о моём счастье вновь видеть тебя рядом со мной и особенно о важной для меня новости. Я, мой дорогой Боренька, влюблён! Да-с! Так и есть!
– Что? Ты о чем это опять? Это шутка? Надеюсь, это не очередное твоё признание, ты ведь не сошел с ума? – воскликнул Борис.
– Как можно?! Я страдаю! – прошептал Николай, нервно пригладив здоровой рукой свои редкие волосы на вспотевшей от влажности и духоты голове.
– Не может быть! Я столько раз слышал от тебя эти же самые слова, – начал возражать Борис, но осёкся, так как сердцем понял, что Бутурлин не шутит, а говорит искренне и серьёзно.
– Это совсем не то, что ты подумал, остряк! Я влюбился в девушку по-настоящему, впервые в жизни! Вот те крест, Боренька! – оглянувшись на Благовещенский собор, Бутурлин правой рукой показал в сторону золоченого купола, увенчанного православным крестом. А затем достал из-под тельняшки и поцеловал свой нательный крестик.
– Слава богу! Кто же эта несчастная жертва твоих грез, безумец? – поинтересовался Борис.
– Она прекрасна, как цветок эдельвейса! Нежная, утонченная, милая, а какова улыбка, Боренька! Я не могу себя сдерживать более! Я влюблен, и это факт!
– О, бог мой! Так кто же она? – допытывался Бобровский.
– Она еще очень юна! Мэй – так её зовут, ей едва исполнилось семнадцать. Я встретил её практически подростком во Владивостоке, в самом начале войны – вскоре, как прибыл туда после Артура, получив назначение на крейсер «Рюрик». Просто увидал случайно в фотоателье, хозяином которого был её отец. Я даже фотографироваться тогда не стал. Как током меня прожгло. Бог мой, Боренька, как же она хороша, словно шагнула в наш мир с какой-то старинной гравюры! Бутурлин был, словно не в себе, и даже чуть не расплакался от накативших чувств.
– Так, ясно! Дело, похоже, серьезное! Таким я тебя ещё никогда не видал! – сказал Борис, остановившись и глубоко вздохнув. – Что же ты теперь намерен делать, рыцарь? Наверняка, у нее есть близкие, и они могут неправильно истолковать твои порывы, – взволнованно прошептал он Николаю. – Погоди… Когда же вы начали встречаться?
– Ты задаёшь сразу слишком много вопросов. Давай по порядку. Про семью я всё уже узнал. Сразу же в начале войны из Владивостокской крепости выселили много иностранцев. Японцев – в первую очередь. Когда их пароход уже прибыл в порт Майдзуру, расположенный во Внутреннем Японском море, отец Мэй, спускаясь по трапу с тяжёлым грузом ценной фотоаппаратуры, оступился и упал в воду на глазах у дочери. Истекающего кровью, его доставили в больницу. Мэй, чтобы быть рядом, устроилась работать сестрой милосердия или сиделкой по-нашему. Но её отец умер…
– Несчастный случай… Она теперь сирота?
– Ну да, живёт у дальней родственницы, которая за ней присматривает. Продолжает работать в портовом Госпитале Красного Креста. Там я её и увидал вновь, когда пришёл в сознание. Кисть левой руки мне удалили экстренно, ещё в корабельном лазарете на крейсере, который спасал экипаж затонувшего «Рюрика». Но в рану попала какая-то инфекция. Хирург из лагерного госпиталя Мацуяма, чтоб ему пусто было, уже собрался оттяпать мне левую руку по самое плечо, как кто-то из приехавшей комиссии Красного Креста отменил его операцию. И меня как героя-моряка отправили в более современную, даже по европейским меркам, больницу Майдзуру. Прибыл я туда в бессознательном состоянии, метался в бреду. Сквозь толщу навалившейся тьмы, в которой какие-то говорящие черные тени, похожие на огромных москитов, накинули на меня крепкую сеть и пытались утащить дальше, в разинувшую пасть бездну, я услышал удары бубна. Сначала тихо-тихо, затем громче и настойчивее этот бубен звал меня за собой, обратно к свету и свободе. Стоило только подумать, что я хочу вырваться, как эта, кажущаяся очень прочной сеть исчезла. Я увидал себя, как бы со стороны, высоким и сильным. И уже самостоятельно, в полном сознании направился туда, откуда доносился бубен. И тут, открыв глаза, я увидел лицо Мэй…
– О подобном я уже слышал, – сказал серьёзно Бобровский. – В самых критических ситуациях японцы зовут своих шаманов.
– Именно так! Проплакав возле меня, не подающего даже малейших признаков жизни, Мэй привела шамана. Когда я пришёл в сознание, был практически здоров. Температура спала, а рана начала сама собой затягиваться, поэтому удалось сохранить оставшуюся часть руки.
– Какая удивительная история! – воскликнул Борис.
– Как жаль, что я не ящерица, которая, потеряв кончик своего хвоста, способна отрастить новый, – иронично произнёс Бутурлин, показывая на свой протез. – Не поверишь, Бобровский, именно Мэй обратилась к мастеру, который вырезал из особого дерева для меня эту искусственную руку. Кстати, она лакированная и весьма прочная, – Николай постучал протезом по перилам мостика. – И я уже потихоньку научился пользоваться своим протезом. Перчатки для разных случаев жизни тоже купила Мэй…
– И халат?
– О, да! Он, правда, не моего размера, но мне приятно, потому что его мне подарила тоже она… Кстати, сразу поняла, на сколько он мне мал, и сильно расстроилась. Но я втиснулся и обещал носить, пока он не порвётся, чтобы её не огорчать.
– А как же вы с ней общаетесь? Ведь мне известно, ты не знаешь японского.
– Зато Мэй говорит немного по-русски и по-английски.
– Скажи ещё, что твоя девушка поёт наши русские песни … – пошутил Бобровский.
– Представь себе, поёт! Да так душевно, что от её нежного голоса слёзы наворачиваются …
– Честно признаюсь, что в Порт-Артуре однажды слышал пение кореянки, неплохо знавшей русский репертуар. Многим морякам нравилось, ходили в трактир специально, чтобы её послушать. Я, признаться, тоже любил её слушать. Её пение напоминало мне о родине и детстве. Моя матушка хорошо поёт. Тогда голос этой восточной красавицы, исполнявшей романс Тургенева
– Почему Фокси (лисичка –
– Не почему, секрет! – ворчливо отозвался Бобровский. – Пошли обратно, а то скоро стемнеет. Ты не забыл, что я сегодня первый день в лагере. Впечатлений – выше мачты, к тому ж я уже проголодался.
Город Киото медленно погружался во тьму. Жадно ловя последние красно-лиловые лучи солнца на вечерней заре, густо окрасившей небосвод, точно, малиновый кисель разлился по фиолетовой скатерти, многочисленные вишнево-сливовые декоративные деревья под общим названием «сакура» пытались успеть раскрыть свои розово-белые или золотисто-желтые цветы, радуя восторженных жителей. Так было всегда, так повторялось из года в год тысячи лет. Крутившееся колесо года весной всегда возвращало один и тот же сюжет. В теплом воздухе стоял изысканный аромат, в сравнении с которым меркла любая склянка даже самых изысканных французских духов. Начавшийся в Японии сезон цветения сакуры приближал всеобщий праздник Ханами. Это то самое, священное время, когда каждый житель Страны Восходящего Солнца бросал все дела, брал с собой плед и уходил в парк, чтобы один на один остаться с природой. Ханами являлся символом начала новой жизни и быстротечности бытия. Поэтому, по традиции, которой уже миновало более тысячи лет, Япония спешила насладиться красотой природы. Ещё бы не торопиться! Эту островную страну погода не баловала: сакура цвела максимум неделю, а если шли дожди или дули сильные морские ветра – и того меньше. Нежные лепестки, кружась, опадали на землю, покрывая ее розовым шелковистым покрывалом. Ночью любоваться сакурой – куда более романтично. Наслаждаясь каждой уходящей секундой праздника, японцы развешивали фонарики и светящиеся гирлянды, которые, освещая туманные окрестности, только усиливали ощущение сказки. В такую волшебную ночь, предназначенную для влюблённых и истинных романтиков духа, спать было вообще невозможно.