Людмила Лазебная – Душа альбатроса 5 и 6 части с эпилогом (страница 21)
Однако уставший от многочисленных впечатлений и нескольких утомительных недель, проведённых в карантине, Борис Бобровский мгновенно провалился в сон, едва его голова коснулась подушки. Засыпая, он с благодарностью посмотрел в сторону окна, завешенного антимоскитным полотном, и вспомнил рассказ Николая об огромных чудовищах-москитах, которые во время послеоперационных страданий пытались утащить его в черную бездну. «Тьфу! Гадость какая! Ещё, не дай бог, привидится такая жуть!» – подумал Борис уже во сне…
И вдруг в тишине ясно прозвучал шёпот:
– Боренька, ты спишь? – прямо над ухом Бобровского навис изнывающий от духоты и влажности Бутурлин.
– Нет, не сплю.
– Вот и я не сплю.
– Ты решил сообщить мне эту важную новость? – всё также, не поворачиваясь лицом к товарищу, спросил Борис.
– Я просто решил узнать, спишь ты или нет?
– Странно! Зачем спрашивать, если известно наверняка, что будет только один ответ – «нет!»
– Почему же? Если бы ты спал…
– Если бы я спал, я бы тебе не ответил. А ты ждал ответа, не так ли? То бишь, ты знал, что я не сплю, и решил таким образом завести разговор. Потому, как если бы я сказал: «Сплю!», то было бы дважды неправда.
– Как это дважды? – удивленно и заинтересованно спросил Бутурлин.
– А так… Во-первых, если спишь – то и не ответишь. Во-вторых, если сказал: «Сплю!», значит, обман налицо. Нельзя спать и отвечать на вопросы! Ну, что ты меня мучаешь и день, и ночь, Бутурлин? Совести у тебя совсем нет! – прошептал товарищу нравоучительно Бобровский и повернулся к нему лицом.
– Прости, великодушно, Боря, милый! Я хочу у тебя спросить…
– Это – столь срочно, что не терпит до утра? Говори, черт с тобой, всё равно уже разбудил.
– Я решил посвататься… То есть жениться…
Произнеся эти слова, Бутурлин невольно задел плечом плотную антимоскитную штору и уронил её на пол. Жадные насекомые роем устремились в комнату и набросились на людей. Окончательно проснувшись к радости Бутурлина, Борис Бобровский был готов его придушить. Но, сдержавшись, принялся махать полотенцем и через несколько минут вернул, наконец, защищающее от назойливых насекомых полотно обратно, повесив его за специальные крепления в стене.
– Говори, что я должен сделать? Что хочешь ты? Я на всё согласен.
Сев на пол в позу лотоса, Бутурлин с нервным блеском в глазах признался, что говорить на эту тему не в состоянии от переизбытка чувств, и вдруг тихо запел приятным баритоном:
– Николай, ты что задумал? Что значит – украсть? Ты потомственный дворянин, благородный человек…
– Боренька, это я образно, то есть фигурально объясняю тебе, насколько хочу жениться! Пойдешь со мной сватать мою любимую? Прямо в глаза мне скажи – друг ты мне или нет?! И Бутурлин, импровизируя, словно играет на гитаре, вновь тихо запел со всей страстью истосковавшейся души:
– Боренька, я принял решение брать уроки японского. Ты ведь помнишь, к языкам я способный…
Той ночью друзья проговорили до раннего утра. Борис доверил Бутурлину свои самые сокровенные мысли о дальнейшей жизни. Как порой важно каждому из нас поговорить о своих чувствах, желаниях и планах с самым близким другом, который поймёт, посочувствует, разделит вместе с тобой переживания, поможет добрым советом…
– Ступай спать, Ромео, цветение сакуры действует на тебя, как валерьянка на кота, – пошутил Бобровский, довольный их ночным разговором.
– От Ромео и слышу. Пора отправляться в полёт, альбатрос! Ну, как же я рад, Боренька, что мы снова вместе…
– Скоро за подполковником Клингенбергом и другими нашими ребятами приедет санитарный конвой, чтобы доставить их в госпиталь Майдзуру. Я хочу туда попасть вместе с ними, чтобы повидаться с лейтенантом Вилькицким. У меня к нему особое поручение от адмирала Рожественского.
– У Его Превосходительства есть свои возможности. Давай поговорим с Зиновием Петровичем, чтобы он помог включить нас в состав этой группы. У Клингерберга совсем нервы расшатались. Нужно его поддержать. А вас с Бобочкой я, наконец, познакомлю со своей Мэй.
– Кому – что, а Бутурлин думает только о любви!
Дни летели теперь быстро. У каждого из друзей появилась важная цель. Они много ходили пешком по окрестностям Киото. Город, расположенный в зелёной долине, имел свой умеренный микроклимат. Здесь протекала довольно широкая река, которая имела сообщение с морем, поэтому офицеры, довольно быстро сориентировавшись на местности, сообразили, что добраться в госпиталь Майдзуру на пассажирском катере по реке быстрее, чем по суше. Идея попасть в больницу вместе с партией русских раненых отпала сама собой, тем более, что Бобровский вспомнил предупреждение адмирала Рожественского: «чтобы не привлекать к себе внимание и не получить отказ, никогда ни о чём не просить японцев!»
Теперь друзьям нужно было получить официальное разрешение на ознакомительную поездку в стране пребывания «почётных пленных» у главного надзирателя лагеря. Поскольку русские нижние чины и офицеры регулярно получали жалованье от правительства Российской империи, деньги на проезд у Бобровского и Бутурлина были.
Попавших в плен военнослужащих на родине никто предателями не считал, для получения всех выплат с учетом выслуг и званий защитникам крепости Порт-Артур каждый день обороны засчитали за двенадцать дней, а проведённый месяц – за год…
В офицерском приюте-общежитии сложилась дружеская атмосфера. По просьбе адмиралов Рожественского и Небогатова здесь был «стихийно» организован «свободный университет», в котором каждый из пленников читал лекции по дисциплинам, которые хорошо знал. Прошедшие через морские и сухопутные сражения люди пытались коллективно разбирать слабые стороны и ошибки командования, которые привели к столь плачевному результату. Такой анализ был очень полезен каждому.
Один из офицеров являлся специалистом по кораблестроению, другой был хорошим механиком, третий взялся преподавать желающим английский язык. Посетив невольно крупнейшую военно-морскую японскую базу Сосебо, через которую перевозили тысячи русских военнопленных, морские офицеры профессионально обсудили её слабые и сильные стороны. Парадоксом японской милитаристской политики, по мнению опытных командиров кораблей, была ориентация исключительно всех крупных верфей страны не на кораблестроение, а только на судоремонт. Эта концепция лишала Японию создания важных собственных резервов для пополнения флота.
Кто-то из младшего офицерского состава попытался возразить:
– А как же многочисленные военные трофеи? Вы думаете, что адмиралы Микадо ещё не сделали «инвентаризацию» потопленных броненосцев 1-ой и 2-ой Тихоокеанских эскадр? Вспомните, с каким поразительным упорством, не считаясь с затратами, их судоремонтные рабочие поднимают и постепенно вводят в строй фактически уже небоеспособные корабли. Разрушенные артиллерийскими снарядами, искореженные железные корпуса и рубки приводятся на удивление быстро в надлежащий вид. Половину своего военного флота благодаря мощнейшей судоремонтной базе Япония теперь пополнит за счёт захваченных российских кораблей. Это факт!
– Я уверен, что использование морально устаревшего бывшего военно-морского флота Российской империи никаких преимуществ в будущем японцам не даст! Единственный самый современный из броненосцев – «Орёл» получил во время Цусимского боя десятки попаданий, остальные корабли уже устарели, в особенности «Николай I» и миноносцы береговой обороны, – заявил Борис Бобровский. Он с жаром прочитал лекцию о будущем морской авиации и создании кораблей-авианосцев, как новейшего вида вооружения на флоте, чем восхитил и удивил многих обитателей приюта.
Весьма популярной в офицерском обществе была военно-теоретическая игра в «морской бой», где отрабатывали приёмы стратегии и тактики в обороне и атаках. Военнопленные вырезали из картона макеты русских броненосцев, обладавших в действительности мощным артиллерийским вооружением. А также изготовили фигурки скоростных, более маневренных японских броненосных крейсеров и миноносцев различных классов и рангов. Между моделями двух флотов разворачивались настоящие баталии на учебной доске. Шум и крик от азарта стояли такими, что японские надзиратели постоянно прибегали посмотреть, не случилась ли драка. И всегда удивлялись тому, что мужчины общались, хоть и громко, но вполне мирно.
Бутурлин, как сказал, так и сделал. Ради более близкого и душевного общения с Мэй влюбленный русский мичман, приложив все усилия, принялся усердно изучать японский язык. Его первым учителем стал местный православный священник-миссионер отец Елисей Елисеев, который уже давно жил в Японии и вёл службы на японском языке для православных местных жителей Киото. Начало было положено. Через некоторое время Николай весьма сносно читал и понимал текст в японских газетах и даже научился писать